1 к вопросу о природе «научных революций»



Скачать 471.48 Kb.
страница1/3
Дата02.05.2016
Размер471.48 Kb.
  1   2   3


Г.Г. Копылов1

К вопросу о природе «научных революций»2
Частный опыт работы только в том случае влияет на организованности науки и оценку их истинности, если он меняет общественно-историческую практику. И именно с этой точки зрения должен рассматриваться и оцениваться всякий эксперимент.

Г.П. Щедровицкий. Стратегия научного поиска. (Г.П. Щедровицкий. Философия. Наука. Методология. М.,1997.)
Посторонних впечатляют результаты науки, самих ученых – методы.

С. Телегин. Как быть? («Страна и мир», Мюнхен, 1989.)
Введение

Фантастический темп изменений во всех областях современной жизни провоцирует отношение к науке как к тому, что тоже должно быть подвержено революционным изменениям. Чем она отличается от политики, музыки, градостроительства или интернет-торговли? Ее академический консерватизм выглядит на общем фоне странно и неоправданно: разве не научные революции должны обеспечивать технологические, а значит и социально-хозяйственные прорывы?

Однако если мы примем этот тезис буквально, то не должны ли мы будем признать потенциальное равноправие любых «открытий чудных», несущих в себе потенциал революционности, пусть даже и кардинально расходящихся с существующими теориями и представлениями? Не хотелось бы; и так уже общество весьма сочувственно настроено к ниспровергателям «официальных» теорий... Следовательно, требуется весьма серьезный анализ того, что именно должно пониматься под «научными революциями» – только тогда мы сможем с уверенностью указать, где именно в науке революционность оказывается уместной, а где она не должна допускаться (иначе само здание науки окажется, возможно, под угрозой).

Начать этот анализ мы намереваемся с рассмотрения существующих представлений о развитии (об эволюции, о движении) науки, после чего дадим свой вариант ответа на этот вопрос. Итак, чем отмеряется движение науки?

Сегодня наука (здесь пока имеется в виду то «здание», которое воздвиглось на основании, заложенном Бэконом, Галилеем, Ньютоном, Гюйгенсом) – не та, что была 50, 100, 200 и 300 лет назад. Чтобы это видеть, не нужна никакая теория. Но что означает это «не та»? Изменилось многое – об этом написаны сотни книг, – но что за шаги привели к таким изменениям? Фактически речь идет о том, как должно писать историю науки. Именно качественные изменения, происходящие с наукой (или в науке), являются теми вехами, которые заслуживают упоминания в истории. Но что именно является этими вехами? – повторяем мы вопрос.

Обратимся в первую очередь к замечательной работе И. Лакатоса «История науки и ее рациональные реконструкции» [14], где он отмечает, что, приняв ту или иную версию методологии науки, мы получим существенно разные ее (рациональные) истории:


«...Я дам краткий очерк четырех различных «логик открытия». Характеристикой каждой из них служат правила, согласно которым происходит (научное) принятие или отбрасывание теорий или исследовательских программ... они [также] выполняют функцию жесткого ядра (нормативной) историографической исследовательской программы...
...Согласно индуктивизму, только те суждения могут быть приняты в качестве научных, которые либо описывают твердо установленные факты, либо являются их неопровержимыми индуктивными обобщениями... Историк-индуктивист признает только два вида подлинно научных открытий: суждения о твердо установленных фактах и индуктивные обобщения. Они, и только они, составляют, по его мнению, спинной хребет внутренней истории науки.

Научные революции, согласно представлениям индуктивиста, заключаются в разоблачении иррациональных заблуждений;... в любой данной области подлинно научный прогресс, по его мнению, начинается с самой последней научной революции.

У каждой историографии есть свои характерные для нее образцовые примеры. Главными примерами индуктивистской историографии являются: кеплеровское обобщение тщательных наблюдений Тихо Браге; открытие затем Ньютоном закона гравитации путем индуктивного обобщения кеплеровских “феноменов” движения планет...
Конвенционализм допускает возможность построения любой системы классификации, которая объединяет факты в некоторое связное целое... Однако ни одну классифицирующую систему конвенционалист не рассматривает как достоверно истинную, а только как «истинную по соглашению»... Подлинный прогресс науки, согласно конвенционализму, является кумулятивным н осуществляется на прочном фундаменте «доказанных» фактов, изменения же на теоретическом уровне носят только инструментальный характер. Теоретический «прогресс» состоит лишь в достижении удобства (“простоты”)...

Для историка-конвенционалиста главными научными открытиями являются прежде всего изобретения новых и более простых классифицирующих систем... Для него образцовым примером научной революции была коперниканская революция...


Фальсификационистскую методологию предложил Поппер:... некоторая теория является научной только в том случае, если она может быть приведена в столкновение с каким-либо базисным утверждением, и теория должна быть устранена, если она противоречит принятому базисному утверждению... она [также] должна предсказывать факты, которые являются новыми, то есть неожиданными с точки зрения предыдущего знания...

Историк-попперианец ищет великие, “смелые” фальсифицируемые теории и великие отрицательные решающие эксперименты... Излюбленными образцами великих фальсифицируемых теорий для попперианцев являются теории Ньютона и Максвелла, формулы излучения Релея-Джинса и Вина, революция Эйнштейна; их излюбленные примеры решающих экспериментов – это эксперимент Майкельсона-Морли и эксперимент Эддингтона, связанный с затмением Солнца. Агасси... констатировал,... что за каждым серьезным экспериментальным открытием лежит теория, которой это открытие противоречит...


Согласно моей методологической концепции... научные революции состоят в том, что одна исследовательская программа (прогрессивно) вытесняет другую...

Картина научной игры, которую предлагает методология исследовательских программ, весьма отлична от подобной картины методологического фальсификационизма. Исходным пунктом здесь является... выдвижение исследовательской программы...

Историк, руководствующийся этой программой, будет отыскивать в истории конкурирующие исследовательские программы, прогрессивные и регрессивные сдвиги проблем. Там, где историк дюгемовского толка видит революцию единственно в простоте теории (как, например, в случае революции Коперника), он будет находить длительный процесс вытеснения прогрессивной программой программы регрессирующей. Там, где фальсификационист видит решающий негативный эксперимент, он будет “предсказывать”, что за каждым видимым столкновением между теорией и экспериментом стоит скрытая война на истощение между двумя исследовательскими программами».
Такое длинное цитирование понадобилось нам в первую очередь для того, чтобы показать, что вопрос, поставленный в заглавие, не закрыт, имеет смысл и допускает несколько отнюдь не тривиальных решений. В зависимости от того, какую методологию науки мы принимаем, говорит Лакатос, движение науки отмеряется:

- либо открытием неопровержимых фактов и их индуктивными обобщениями;

- либо изобретением все более простых классифицирующих систем;

- либо выдвижением теорий и их опровержением в решающих экспериментах;

- либо конкуренцией и вытеснением научных программ.

Историографическая программа Лакатоса была реализована в книгах П. Гайденко [1,2], в которых проанализировано происхождение и развитие нескольких научных программ: атомистической (демокритовской), пифагорейско-платоновской (математической), континуалистской (аристотелевской) – возникших в античности, – и картезианской, ньютоновской, лейбницевской и собственно атомистической (Гюйгенс, Бойль, братья Бернулли, Гук...) – составивших «тело» науки Нового времени. При этом Гайденко анализирует полный комплекс социокультурных условий (философских, теологических, историко-социальных, методологических и собственно научных), влиявших на возникновение этих программ и на продолжение исследований в их рамках: «научная программа» в смысле Гайденко отличается от лакатосовской3. Лакатос вводит понятие о научной программе в рамках позитивистской методологии науки. Гайденко использует это понятие для задач социокультурной реконструкции (с нашей точки зрения, более полно выявляя заложенные в этом методологическом концепте возможности). Таким образом, в книгах [1,2] перед нами еще один вариант ответа на вопрос «Чем отмеряется движение науки».

В какой-то мере альтернативным вариантом является тот, в котором в истории науки выделяются так называемые «линии»: «линия Демокрита», «Платона», «Аристотеля». Под этим имеется в виду, что многие проблемы, возникавшие перед исследователями в разные периоды истории науки, решались ими в соответствии с образцами, заданными в свое время этими философами. Фактически речь идет о том, что онтологические картины, которые привносятся из философии для решения научных проблем [25], могут быть исчислены и типологизированы (проще всего – по имени основоположника философского течения). Так, если решение проблемы состоит во введении (постулировании существования) определенной материальной сущности (а затем в изучении ее свойств) или в том, что определенный класс явлений описывают с помощью конструктивного принципа (сочетания материальных «элементов»), то такой тип ответа относится к «линии Демокрита».

Поскольку «линии» прослеживаются «вдоль» всей истории науки, то они сами по себе не могут отмерять ее развитие или движение; однако этот взгляд может сочетаться с любой из вышеприведенных точек зрения [16].

Далее, куновская, концепция [13] дает емкий и лаконичный ответ на наш вопрос: по Куну, движение науки отмеряется сменой парадигм. Но платой за эту лаконичность является полная неопределенность того, что под этим подразумевается: Кун имеет в виду, что в течение достаточно локальных исторических периодов изменяется «все лицо» науки: и стандарты доказательности, и интересующие сообщество проблемы, и сам тип сообщества, и господствующие типы онтологических картин, и критерии оценки успешности/неуспешности научных программ и достижений («классическая парадигма», «квантовая» и т.п.). При этом Кун не показывает, что именно приводит к смене одной парадигмы другой («кризис» означает лишь невозможность работать по-старому), и в этом смысле его концепция является рамочной: облик науки меняется, зафиксировать это можно, а внутренние механизмы могут быть какими угодно. Поэтому она несопоставима с теми четырьмя «ядерными» концепциями развития науки, которые сравнивает Лакатос. Наука «движется» не кумулятивно; сообщества ученых каждый раз работают в рамках определенной парадигмы – вот смысл взглядов Куна.

Итак, мы перечислили несколько вариантов понимания того, чем могут быть отмерены сдвижки в науке. Расхожее же, массовое мнение на этот счет заключается в том, что наука развивается открытиями, и то же понимание демонстрируют истории науки, написанные с внутренней позиции (т.е. профессиональными учеными, науковедами или историками науки). С этой точки зрения не различаются открытия новых фактов, новых теорий или новых классифицирующих систем (типа таблицы Менделеева). Некоторые из открытий могут сначала не лежать в русле «научного мэйнстрима», к ним может быть скептическое отношение, но в конце концов – например, за счет успешного технологического применения или изменения господствующих взглядов – они входят в «золотой фонд» Единой Науки. Например, в истории физики этот взгляд на вещи проявляется так (цит. по [24]):


«1638 – вышел в свет труд Г. Галилея «Беседы и математические доказательства...», в котором, в частности, содержатся законы свободного падения...

1641 – О. Герике изобрел воздушный насос; П. Гассенди осуществил опыт, подтверждающий принцип относительности Галилея; Э. Торричелли вывел формулу для скорости истечения жидкости из отверстия в открытом сосуде...

1643 – открытие атмосферного давления (Э. Торричелли)...

1644 – вышел в свет труд Р. Декарта «Начала философии», в котором впервые четко сформулирован закон инерции, дана теория магнетизма и изложена первая космогоническая гипотеза...

1648 – открытие дисперсии света (Я. Марци)...»
Мы полагаем, что именно такое понимание («движение науки отмеряется открытиями») во многом обусловливает готовность общества к принятию разного рода альтернативных теорий, обусловливает постоянное воспроизводство «нетрадиционно ориентированной науки». Но более подробно этот тезис будет рассмотрен далее, а сейчас мы хотели бы обозначить иную возможность для анализа сдвижек, происходивших в науке.

От эпистем к схемам и формам организации

Для всех перечисленных вариантов – как изощренно-профессиональных, так и расхоже-массового – реперами, отмеряющими сдвижки в науке, служат различные эпистемы (знаниевые элементы), содержательные единицы внутри самой науки: новые знания, научные открытия, теории, проблемы, решающие эксперименты, парадигмы, линии и т.д.

Но может быть, для анализа научных революций окажется более эффективным перенести внимание с самих эпистем – на те условия, за счет и в рамках которых они имеют возможность вырабатываться? Может быть, стоит задаться вопросом, как именно и внутри какой «организации мысли и дела» достигаются открытия, формируются теории, ставятся проблемы, изобретаются классификационные системы? Такая постановка вопроса (разумеется, нуждающаяся в уточнениях) кардинально отличается от всего того, что было перечислено выше.

Тут следует сделать четыре замечания.

Во-первых, здесь мы нисколько не имеем в виду так называемую «психологию открытия» или, как ее еще называют, эвристику. Мы не стремимся проанализировать, как именно Кекуле пришел к идее о цикличности бензола (увидев сон о взявшихся за руки мартышках или как-то иначе) и вообще, как индивид-ученый формулирует свое открытие или теорию. Важно, с нашей точки зрения, другое: то, как (за счет каких средств мышления и в рамках каких институтов) происходит выдвижение теорий и программ исследований, как организуется их экспериментальная проверка, как новые результаты инкорпорируются в признанный корпус представлений и в систему образования, как выдвигаются и получают одобрение проекты, как организованы образование и научная карьера ученых и как научные знания влияют на технологическое развитие. Иными словами, нас интересует, каковы схемы организации научной сферы, внутри которой индивиды-ученые работают, и можно ли за счет анализа таких схем отслеживать движение науки.

Второе. Основанием для постановки такого вопроса служит для нас весьма креативный и продвигающий взгляд на историю формирования Новых наук, предложенный в работе Д. Сапрыкина [22] и проанализированный и получивший продолжение в [17, 11]. Выясняется, что есть множество основательных резонов трактовать проект Новых наук, изложенный в трактатах Ф. Бэкона «Новый органон» и «Новая Атлантида», как проект в первую очередь организационный. Важнейшим достижением Бэкона, – помимо самой постановки проблемы пересмотра всех (!) полученных до сих пор знаний с целью перевода человечества на новую ступень могущества, – является то, что он предложил для решения этой проблемы организационный ход (реализованный позднее Лондонским королевским обществом, а затем и остальными европейскими академиями наук и новыми университетами, см. [11]). Конечно, при этом систематическое «исправление всего массива человеческого знания» должно было опираться на новое представление о природе, особую логику, принципы постановки серий опытов и соответствующие задачи образования, которые также были выработаны Бэконом, но эти мыслительные и деятельностные формы не имели смысла вне предложенной им организационной схемы. Они были имманентны бэконовской схеме организации познания.

Итак, само возникновение науки Нового времени может быть трактовано и эффективно проанализировано как глубокая организационная инновация, «перевернувшая» как оргформы, в которых добывалось, хранилось и использовалось знание, так и схемы рассуждения, подтверждения, доказательства.

Это, на наш взгляд, означает, что и видоизменение «лица» науки, происходившие неоднократно за триста лет ее жизни, может получить объяснение и толкование не как ряд открытий, или смен парадигм, или взаимного вытеснения программ, – а как серия трансформаций (или смен) форм(ы) организации сферы науки, схем(ы) организации деятельности и мышления по познанию/преобразованию природы.

Третье замечание. Такая постановка вопроса, смещающая фокус анализа от ряда эпистемических единиц к тем организованным структурам (социокультурным, деятельностным и мыслительным), которые обеспечивают «жизнь» и движение этих единиц, адекватна методу и подходу СМД методологии. И если нам удастся представить историю науки (начиная с момента ее возникновения в XVII в.) как серию изменений (трансформаций, смен) схем организации мышления и деятельности, включив сюда организацию всей сферы науки (исследования в точном смысле слова, их программирование, образование, инженерию и технологии, живущие в рамках определенных институтов), то мы впервые получим собственно СМД ее реконструкцию4.

И четвертое. Прежде чем производить указанный анализ, необходимо ограничить и специфицировать понятие «схема (форма) организации познания». Вопрос здесь в следующем. Мы в начале этого параграфа отнесли проблемы, знания, открытия, программы к эпистемам – к образованиям знаниевого типа. Но ведь с точки зрения СМД подхода любая из таких эпистем есть определенная организованность (мысле)деятельности, есть «свернутая» в «продукт» форма организации мышления. Например, почему мы не могли бы рассматривать «научные программы» Лакатоса, или «проблемы», или «решающие эксперименты» как такую форму (схему)?



Схемы организации познания: уточнение тезиса

Итак, мы хотим «обкатать» утверждение, что наука движется не «от открытия к открытию» или не «от программы к программе», а от «схемы организации к схеме организации»: одна схема организации познания («познания» в широком смысле, включая образование-подготовку и инженерию, [11]) сменяет другую (или трансформируется). В этом параграфе мы уточним наш тезис по ряду пунктов.

Под «движением» науки мы здесь имеем в виду не ее повседневное функционирование в рамках ставшего уже технологическим процесса получения знаний, а те изменения в ней, которые меняют ее облик, место и социокультурные функции – те изменения, которые служат реперами истории науки. Тезис состоит в том, что такими реперами служат не «эпохальные открытия» (такие, как «коперниканский переворот», уравнения Максвелла, создание квантовой физики), а создание новых форм (схем) организации познания (начиная с создания самого «механизма» Новых наук).

Здесь необходимо со всей определенностью подчеркнуть двойственный («синтезирующий») характер используемого ключевого понятия «схема организации познания»: оно стягивает в себе институциональную, собственно организационную и организационно-мыслительную действительности. Иными словами, говоря, что введена и реализуется та или иная схема (форма) организации познания, мы тем самым утверждаем, что было достигнуто специфическое соответствие между средствами и методами (и вообще формами организации) мышления, критериями отбора задач и проблем, пониманием того, что есть знание и как его надлежит использовать, организацией работ (исследований, кооперации, коммуникации и т.п.) и организацией и функциями соответствующих институтов. В этом смысле наш подход отнюдь не сводится к институциональному или социологическому; ставится задача выявить трансформации именно схем(ы) организации, собирающей в себе и мыслительные, и деятельностные, и социально-организационные моменты5.

Этот тезис для нас весьма важен, поскольку само словесное выражение «схема» (а тем более «форма») «организации» практически неизбежно концентрирует вокруг себя смыслы, связанные с социальной организацией науки (организация Академий, НИИ, университетов, лабораторий и пр.), и, соответственно, «отсылает» содержание сказанного в рубрику «социальная (или институциональная) история науки». Однако, мы заранее хотим предупредить читателя о неадекватности такого понимания нашему замыслу (как он будет реализован – вопрос уже другой). Схема организации познания, как и любая иная схема, а тем более – схема организации, создается для стяжки, объединения (организации, в конце концов) разнокачественных вещей6; она являет собой «зародыш» нового порядка локального мира, который затем может сформироваться, «стать» [20].

Так, Д. Сапрыкин, анализируя «имперский проект» [22], отмечает, что в его рамках Ф. Бэкон объединяет замысел создания «научного ордена», новое понимание соотношения науки и образования и методолого-антропологический компонент (который разнороден также и внутри себя [17, 11]). Разумеется, излагать части этого замысла Сапрыкину приходится поочередно, однако смысл дела для автора проекта заключался именно в организационном и мыслительном соединении до тех пор разделенных образований, относящихся к разным действительностям.

Мы полагаем, таким образом, что институционально-организационная точка зрения – точно так же, как и чисто эпистемологическая, – оказывается при анализе движения науки недостаточной; мы полагаем, что именно схема организации познания является той единицей, которая может задавать «облик» науки в разные исторические периоды. При этом каждый раз происходит развертывание той или иной организационной схемы до полноценного, замкнутого в себе и самообосновывающегося мира7.

Иными словами, с нашей точки зрения, «прорывами», видоизменяющими науку, служат новые схемы, отвечающие на вопрос, как именно, – с помощью каких мыслительных средств и внутри какой институциональной организации, – следует познавать, какие конструкции заслуживают именования знания, какую практику нужно формировать для реализации знания и для обучения новых «жрецов науки». И даже если мы будем (см. конец предыдущего параграфа), в соответствии с принципами деятельностного подхода, рассматривать эпистемологические единицы как организованности мышления и деятельности (как, например, это сделано для программ в работе [18]), то, с точки зрения предлагаемого тезиса, эти организованности будут каждый раз в разные периоды развития науки помещаться в иной организационно-методологический контекст, а значит, и смысл того, что понимается под «открытием» или «решающим экспериментом», будет меняться8.

Предложенное понимание научных революций, фиксирующееся на проблеме схем организации мышления и деятельности, конституирующих сферу науки (а не на том, что с привычной точки зрения является результатом такого мышления), коррелирует со следующим тезисом [31]: все «научные революции», все акты развития сферы науки совершаются из методологической позиции. «Прорыв» с этой точки зрения описывается так: в рамках какого-либо социокультурного «проекта» ставится проблема – вырабатывается новая схема организации мышления и деятельности – привносятся новые средства и переорганизуются существующие – запускается новый «механизм» исследований, работающий уже на новых организационных основаниях. В этом смысле «Диалоги» Галилея, «Трактат о свете» Декарта, «Принципиа» Ньютона, работы по СТО и ОТО Эйнштейна – методологические, а не научные труды, и самым важным в них является не «научный результат», не новое знание, а формирование и демонстрация новых методов, новых форм и схем организации познания (при «опускании» тезиса работы [31] на реальную историю надо, разумеется, учитывать его полемическую заостренность – «методологическая компонента» присутствовала в работе этих мыслителей в разной степени). Эти труды использовались современниками-коллегами не в качестве учебников, а в качестве образцов исследований каждый раз нового типа, то есть в оргдеятельностной функции – а только затем, уже в структурах подготовки, доводились до состояния серии онтологических утверждений [11].

Обозначенный выше взгляд на сущность научных сдвижек согласуется и с тезисом об активной, преобразующей функции науки (научно-инженерной сферы) по отношению к Ойкумене. Действительно, как мы показывали в наших предыдущих работах [6,7], признанная эффективность науки обусловлена тем, что она – в ходе процессов экспериментирования – реализует свои идеальные картины и объекты и формирует свои собственные практики, образующие, далее, единый научно-инженерный мир. Поэтому наука изменяет мир (внося в него образчики новых порядков, новых сущностей) самим своим существованием, – а не теми «открытиями» и «содержательными прорывами», которые видимым образом отмеряют для внешнего наблюдателя успехи науки. Но под метафорическим выражением «самим своим существованием» здесь подразумеваются те организационно-мыслительные схемы, которые составляют «скелет науки» и которые ответственны за ее мирообразующий потенциал (об этом понятии [7]). Как именно организована сфера науки, что в ней возможно получать новые знания, критически к ним относиться, систематизировать их, строить на их основе (или с их использованием) новые практики, в которых эти знания получат «практическое обоснование»; взращивать новые «научные кадры» и способствовать «общему образованию»; соорганизовываться со структурами власти и управления (в рамках государства? вне этих рамок?) – специфика «организационных ответов» на эти вопросы и создает неповторимый облик науки данного исторического периода. За счет чего и насколько эффективно формируется научно-инженерный мир (такая «сверхзадача» задана первоначальным бэконовским проектом естественных наук [22]) – вот, по сути, ключевой проблемный вопрос, обеспечивающий научные сдвижки.

Так, победа ньютоновского понимания устройства Вселенной над картезианским (противостояние продолжалось около полувека, а картезианство просуществовало целый век [7]), описываемое Лакатосом как вытеснение одной научной программы другой [15], обусловлено, согласно нашей точке зрения, более мощным мирообразующим потенциалом ньютонианства. Действительно, Ньютон в своей «системе» организационно замкнул (естественно, только в проекте – поэтому и говорится о «потенциале», который еще должен был реализоваться) ее теологические основы [2], мыслительные (индукция, новые математические расчетные процедуры, получившие статус подтверждающих) и экспериментальные процедуры – последние были ответственны за экспансию этого «зародыша мира» на новые практики. Но сделавшие его имя знаменитым открытия имели смысл и приобретали столь большое значение только внутри предложенной им формы организации научной деятельности9.

Фактически мы говорим о той мирообразующей схеме [19], которая лежит в ядре постоянно формирующегося научно-инженерного мира [6] и задает его организацию. Но мирообразующими являются, естественно, организационные, а не онтологические схемы [20]. А онтологемы, теоретические системы и принципы систематизации, составляющие существо «открытий», приобретают то великое значение, которое им придает «стандартная история науки» исключительно в рамках существовавшей в то время (или только зарождавшейся) формы организации познания.




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©ekollog.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал