Дарья Еремина



страница1/13
Дата30.04.2016
Размер2.71 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13



Дарья Еремина

Кто они — суккубы? Из века в век тянутся ниточки приданий о демонах, возбуждающих желания и несущих смерть. Часть эпоса они или герои реальной истории мира? Что, если они живут среди нас?

Главная героиня приоткрывает двери в неформальный мир, о котором молчат таблоиды. Знакомство с подобными ей происходит в разгар противостояния идей о фатале и судьбе. И втянутая в спор о вечном, оказавшись пешкой в борьбе глав администраций, она вынуждена выбирать между собственным счастьем и жизнями близких людей.




Дарья Еремина

СУККУБ

Выслушайте меня. Вам не надо отвечать мне — только услышать. Я наношу Вам рану прямо в сердце, в сердце Вашей веры, Вашего дела, Вашего тела, Вашего сердца.

Марина Цветаева. Письмо к амазонке

Особо бурный интерес к нам возник в XII веке. В первую очередь это было связано с Крестовыми походами. Но и до того времени тема блуждала из уст в уста в форме сказаний, поверий и легенд. Не обошло нас своим высоким вниманием и Святое писание.

Мы привлекали внимание на собраниях, на игрищах, на войнах. Мы услаждали взгляды и вызывали желание из века в век. Мы вызывали страсть женатых и чистых, юношей и стариков, воинов и монахов. И многие делали вид, что избегают нас. Потому что плотское желание, прорывающее все границы, все рамки, все устои и все каноны — есть грех.

Мы разжигали желание и использовали его в качестве энергии на то, что иногда называли чудом. Но лишь неприглядная сторона нашей деятельности доступна обывателю. Лишь ее канон без смущения выставляет напоказ. О том, что мы — костыль истории, гарант выживания, спасители и регуляторы — знают единицы.

Случалось, мы проживали свой век невинными девами.

Находя же любовь, мы могли потерять ее так же, как и любая другая женщина. В этом мы схожи. В этом, и многом другом, что не касается чистой, незамутненной, невысказанной мысли. Желания. Силы. Власти.

Часть первая. УРОД

1

Весна 2005.

Я сидела на кушетке в кабинете маммолога. Ощупав обе груди, он сжал сосок и посмотрел в глаза.

Это врач, сказала я себе. Это врач. Мне пришлось повторить себе это несколько раз. Это врач. Это не молодой мужчина, что дернул меня за сосок. Это врач.

— Насколько у вас регулярна половая жизнь?

Даже если бы в это время на улице что-нибудь взорвалось, я не посмела бы встать или отвести взгляда или, даже, вздрогнуть. Я чувствовала, как холодно тут. Я уже надела лифчик и футболку, но согреться не могла.

— С какой регулярностью…?

Я попыталась остановить вопрос, дернув головой. Врач меня спрашивает, как часто я трахаюсь? У меня, двадцатилетней девушки врач-маммолог спрашивает, насколько часто я занимаюсь сексом? Я почувствовала судорогу гортани и наклонила голову вбок, растягивая мышцы. К этому я уже привыкла.

— У вас небольшая мастопатия. Совершенно не стоит беспокойства. До тех пор, пока не будет каких-либо болей, не думайте о ней. Зачастую она рассасывается, если наладить свою половую жизнь. Нередко исчезает совсем после родов.

— Вы ничего мне не пропишите?

— Пропишу. — Кивнул он, не отрывая взгляда от заполняемой карточки. — Наладьте свою половую жизнь.

Я сидела и не верила. Я не могу наладить свою половую жизнь. Что это вообще значит? Как часто я должна трахаться, чтобы у меня не развилась серьезная болезнь? Ты врач или кто? Кто тебя вообще сюда посадил?

— Вы можете идти. — Поднял он взгляд. Я не могла сдвинуться с места. Сидела и давила, давила, давила его взглядом. У него плющился нос, на подбородке и лбу появились белые пятна, как будто он прижался лицом к стеклу. — Вы можете идти. — Повторил он, не меняясь ни в лице, ни в тоне.

Встав, я быстро вышла из кабинета.

Я девственница.

Я никогда и ни с кем не спала.

Я не нашла того, кому могла бы это позволить. Дотронутся до меня. Хотя бы дотронуться…

Наладьте свою половую жизнь.

Он был как все они. Кто подбирает слюни, когда я прохожу. Я начала бояться их. Они больше не должны. Хотеть. Меня. Это слишком опасно.

Ведь он обязан был прописать лекарства. Как все врачи. Все можно вылечить лекарствами. Я не верю, что нужно с кем-то спать, чтобы вылечить «небольшую» мастопатию.

Я остановилась в коридоре, на половину заполненном женщинами. Если я вернусь к нему и скажу, что я не хочу пока ни с кем спать? То есть… Хочу, но не нашла.

Я стояла и слушала, как сердце бьется и бьется об грудь с маленькой, не опасной мастопатией. Совсем маленькой… И что…

Он скажет: Я могу вам чем-то помочь?

Я скажу: Да. Вы можете…

Наверно, он усмехнется. Я бы усмехнулась. Когда свело горло, я повела шеей. Это началось с год назад. Наверно, стоило сходить к врачу. И он тоже скажет…

Он скажет: Чтобы глотку не сводило…

Сжав кулаки, я продолжила делать шаги к выходу. Еще два тяжелых шага, стук-стук-стук. Еще несколько отдающихся в висках шагов. Ладони сжаты в кулаки.

Тогда мне было страшно. Потому что я не хотела ни с кем спать. Я не хотела начинать какие-то отношения с парнем, которого не люблю. Который априори не достоин трахнуть меня.

Это гормоны. Я ведь могу с этим справиться сама? Ведь не обязательно нужен мужчина, чтобы вплеснуть мне в кровь чуточку прогестерона? Вплескивать регулярно…



2

В институтской библиотеке я сидела за казенным компьютером и пыталась найти выход. Простой и доступный мне выход без вмешательства кого-то со стороны.

— Я пошла, до завтра. — Послышался уставший женский голос за спиной.

В электронной аптеке нашла лекарства от «маленькой» мастопатии и смотрела на цены. Читала. Смотрела на цены… Снова читала.

— Эй, урод, есть дело. — Прозвучал низкий мужской голос за спиной.

Если я буду тратить столько на лекарства, которые мне не прописали… Возможно, я зря паникую? Не всегда же я буду одна. Она сама может рассосаться.

— Кусок. — Ответил высокий и резкий мужской голос за спиной.

У меня есть средства к существованию. Бабушка кладет на книжку арендную плату за квартиру в Самаре. Они с дедом живут в деревне. Но нужно будет взять еще больше работы. Устроится в офис.

Но я хотела спокойно доучиться. Взять все, что могу взять.

Я обернулась посмотреть на урода.

У меня и так не всегда получается занять комп, я не успеваю…

Урод сидел за партой сзади. Как всегда один. Как всегда — занят. Что-то записывает, читает, записывает, ищет… и снова по циклу.

Маммолог спросил, насколько у меня регулярная половая жизнь.

После моего молчания казалось, что он спросит, есть ли в моей жизни хоть что-то регулярное.

Я не могла ответить, что у меня вообще нет половой жизни.

Но я могла ответить, что у меня есть что-то регулярное. Дни рождения и месячные. Каждый год в один и тот же день «весны и труда». Каждый месяц… Что-то есть регулярное до такой степени, что позволяло взять себя в руки. Старение и отторжение слизистой оболочки матки, сопровождаемое кровотечением. Я старею и кровоточу. Мы все стареем и кровоточим. И ничего регулярнее этого старения с кровотечением быть не может. Потом остается лишь старение…

Урод поднял взгляд от тетради и уставился на меня. Я резко отвела взгляд, наблюдая сидящих за другими партами. Наверно, в тот момент, когда он поднял взгляд, на моем лице отразилась вся ненависть и презрение, кои женщины земного шара вкупе могут испытывать к старению и всему его сопровождающему. Он, конечно, принял это на свой счет.

Я перевела взгляд снова на него. Он продолжал смотреть своими блеклыми глазами в окружении желтых ресниц. Даже, если бы он не был таким бледным, конопатым, рыжим и щуплым, он все равно был бы уродом. Весь. Слишком длинный нос, тонкие красные губы, впалые щеки… Я не знаю. Он был гадок сам по себе. Он всегда был, есть и будет уродом. Я отвернулась к своей «маленькой» мастопатии и ценам.



3

Нет, это совсем не начало.

Начало бывает утром, когда я открываю глаза. Я оборачиваюсь на соседнюю кровать, где еще спит Анька. Иногда она спит у парня. Иногда парень спит у нас. Об этом знают все, кроме тех, кто имеет возможность пресечь. Я смотрю на свои заложенные под голову руки. Шевелю пальцами. Затылок что-то скребет. Тогда я тяну левую руку из-под головы. Она падает вбок, и я слышу мягкий удар о кровать. Я вынимаю правую руку. Хочу ей поднять левую, но кисть падает мне на лицо, и я морщусь от удара под глаз. Так начинается мое утро. В какой бы позе я не проснулась, иногда у меня нет рук.

Они оживают через минуту. Без боли. Даже без покалывания. Просто оживают.

Тогда я сажусь. Я шевелю головой, разминая мышцы шеи. Я не знаю, почему у меня сводит глотку. Слева внутри горла что-то сжимается и почти сразу отпускает. Я не думаю об этом.

Уже ожившими руками я протираю глаза. Кажется, что на пальцах две наждачки.

— Сколько время? — Открывает глаза Анька. Она испугана. Она всегда испугана, когда просыпается. Иногда она испуганно смотрит на парня, что лежит за ее спиной у стенки. Иногда испуганно смотрит на место, где он мог бы лежать. Но чаще ее испуганный взгляд предназначается мне. Мне и будильнику в моем лице. — Сколько время?

— Суббота. — Говорю я, скидывая ноги к кровати.

Я здорова.

Я знаю, что я здорова. Больные люди лежат в больнице и жрут тоннами лекарства. Я — отклик времени, продукт экологии, образа жизни, мировоззрения. Я продукт, который кто-нибудь когда-нибудь употребит. Генномодифицированный современный продукт. Я опасна не более чем пельмени из мяса молодых бычков. И больна не более чем те самые молодые бычки.

И то, что мне нужно несколько раз согнуть и разогнуть ноги в коленях, слушая скрежет и скрип — не болезнь. Я помню это с рождения. Там всегда был скрежет и скрип.

— Курсач горит. Не успеваю. — Говорит Анька, поворачиваясь на спину. Мне следует слышать следующее: «Напиши мне курсач, я заплачу».

— Я тоже. — Говорю я и поднимаюсь с кровати.

— Лид, все заняты. Лиииид! — Ноет Анька. Она напугана. Она всегда с утра напугана и смотрит на меня, как на будильник.

— Заплати уроду.

— Он уже пишет кому-то.

— У меня много всего. Я не успею. Прости. — Я не чувствую вины.

Я не чувствую вины потому, что она может купить мое время. Она может купить намного больше, чем просто мое время. Она могла бы снимать квартиру и не жить в институтской общаге…

Не на этой неделе. На этой неделе я не могу. На этой неделе у меня маленькая мастопатия, свой курсач, чужой курсач и рерайт. Я взяла его до того, как мне предложили курсач. До того, как Анька сказала, что не успевает. До того, как узнала о маленькой мастопатии. Я взяла несколько статей на рерайт за копейки, потому что нужно было брать, пока дают. И никакие деньги не стоят того, чтобы сесть в лужу и перестать их получать. Никакие деньги не стоят моей паники. По пустячному поводу. Просто, в моем теле еще что-то разладилось. Но я не больна.

Суббота. Утро.

Суббота. День.

Суббота. Вечер.

Суббота. Ночь…

Я лежу с закрытыми глазами и смотрю на огромные черные фракталы на внутренней стороне век. Два огромных круга, а от них маленькие, маленькие, маленькие…

Анька с Максом в двух непроглядных метрах от меня. Они дышат так громко, что я сама начинаю возбуждаться. Кажется, в их мире не существует ничего и никого кроме них двоих. Я слышу дыхание, поцелуи, скрип кровати, чавканье…

Ступни ледяные. Они, будто существуют отдельно от меня. Как Анька с парнем в этой комнате. Они есть, а меня нет. Так же и ступни. Они мерзнут, будто не связаны с моей кровеносной системой одними венами. Во мне ведь горячая кровь? Иногда, я сомневаюсь.

Сердце бьется так сильно, что я прижимаю ладонь к моей маленькой мастопатии. Кажется, от этого оно начинает стучать еще сильнее. Прямо по центру, прямо посередине моего существа взрывается и угасает желудок. Резко, стервозно, достаточно продолжительно для того, чтобы чувствовать свою вину. Это могло бы быть наказанием за мой образ жизни. За ту дрянь, что я ем и пью. Но эта боль — всего лишь мой маяк. Слева от него, с краешка под ребрами, чуть меньшей по силе, но такой же острой болью покалывает поджелудочная. Да, я ела жирную колбасу. Да. Прости меня. Прости. Жрать было охота. Прости.

Анька выдыхает стон. Они замирают, выдыхают… выдыхают… Как будто у них в груди не легкие, а воздушные шары. Выдыхают…

Тихо. Я чувствую ледяные ступни, желудок и поджелудочную. Завтра я проснусь без рук. Но это все мелочи. Слава богу, я не больна.

Это все нормально. Норма. Ведь, когда какой-то недуг переходит черту массовости, это становится нормой. Это уже не может напугать. Все вокруг чем-то страдают. У каждого свой набор. Это нормально. Это не страшно. Это, просто, моя жизнь.



4

Он всегда здесь, когда я прихожу. Кажется, что он не уходит отсюда. Когда бы я ни пришла, он всегда сидит за партой и что-то выписывает. Ему никогда не нужен комп, потому что дома у него есть свой. Но не все можно найти в интернете. Поэтому он здесь.

Я не здороваюсь.

С ним никто не здоровается, если только от него что-то не нужно. Если кому-то что-то нужно от урода, он должен иметь деньги, чтобы заплатить. По другому поводу к нему не обращаются. Он всегда один. Всегда. Его презирают. Его даже ненавидеть не за что. Он, просто, урод.

Набрав литературы, я сажусь дописывать чужой курсач. Чужой. Потом статьи. Потом начну свой. Осталось чуть-чуть. Заключение, выводы, работа над ошибками. Все. Часа три, не больше.

За спиной открывается и закрывается дверь. Кто-то пришел. Кто-то ушел. Потом я перестаю замечать окружающий мир, погрузившись в историю европейской журналистики средневековья. Хорошо, что он не выбрал журналистику мезозойской эры… Интересно, кого было в средневековье больше: журналистов или проституток? Я знаю точно, в средневековье не было космонавтов и программистов.

Втянув воздух, я обернулась. Урод сидел, откинувшись на спинку стула, и листал учебник у себя на коленях. В руке — коричневый пластиковый стаканчик с кофе или с капучино или горячим шоколадом. С чем-то, содержащим какао и сахар. Сладкий. Ароматный. Вкусный. Из автомата в коридоре. Сглотнув, я отвернулась. Хочу горячий шоколад. Крепкое какао с зернышком кофе, молоком и сахаром. Горячий… Я уняла палец, ногтем стучащий по боку клавиатуры. Хочу горячего и сладкого. Коричневого, ароматного, с нежным вкусом какао с молоком или, просто, кофе.

Это выбило из колеи. Этот аромат, разносящийся по всей аудитории. Почему его не выгонят? Почему? Он же может пролить это на книги!

Вычитывая курсач, я стучала ногтем по краю клавиатуры до тех пор, пока запах не приелся. Потом взяла листочки бумаги и вложила в принтер.

Теперь рерайт.

Это просто. Просто переписываешь то, что уже написано, но другими словами. Главное — не выдумывать. Главное, чтобы все факты получаемой статьи совпадали с исходной.

Тихо ударившаяся об косяк дверь заставила вздрогнуть. Поведя шеей, я решила прогуляться. Все органы, что зажаты во мне пока я скрючилась перед монитором, все они мечтают расползтись по привычному для них пространству. Они будто орут мне об этом. Я слышу их. Слышу, как орет кишечник: пройдись! Орут легкие: подыши! Орет желудок: поешь! Орут колени, горло, немеющая задница, глаза… Орет все мое существо. Мне нужно встать и пройтись.

Когда я залочиваю комп и поднимаюсь. Когда я разворачиваюсь к двери. Когда обегаю взглядом кабинет, я понимаю, что осталась в воскресный полдень одна в замкнутом пространстве с уродом, внимательно, не отводя взгляда, наблюдающим за мной. И мне гадко. Мне жалко себя, потому что я не должна быть тут в трех партах от него. Я должна быть в другом месте, где Анька, где все. Я должна быть где угодно, только не здесь. И я ненавижу его и этот комп и эти книги и мудака, нашедшего студентку, которая перепишет несколько статей за копейки. Когда я понимаю все это, я сажусь обратно на стул и начинаю реветь.

Я устала. И у меня ледяные ступни. Я хочу есть. Я хочу сладкого, горячего шоколада из автомата в коридоре. Чтобы он дымился и источал необыкновенные запахи…

Хуже всего то, что он продолжает сидеть там и смотреть. Он никогда не подойдет ни ко мне, ни к любой другой девушке. Он знает о себе достаточно, чтобы прогнозировать реакцию на любое вмешательство в чужое личное пространство. Я не знаю, унижают ли его эти взгляды, эти тихие, почти неслышные выстрелы в спину: «урод» «урод» «урод».

И не хочу знать.

И думаю о нем сейчас лишь для того, чтобы отвлечься от жалости к себе. Чтобы успокоиться. Чтобы, все же, встать. Пройтись. А потом закончить со статьями. Потому что на следующей неделе нужно сдать курсовую…

Поэтому, я просто дышу.

Дышу…

Когда эта рыжая ошибка природы встала надо мной, хотелось прошипеть: «Исчезни, урод». Я подняла лицо, надеясь, что на нем написано все, что я думаю по поводу него и его сочувствия. Он не подходил ближе двух метров. Когда я подняла лицо, спросил своим высоким вибрирующим голосом, будто открыл тяжелые старые ворота с проржавевшими петлями.



— Может, кофе?

Я сглотнула, не понимая. Он со мной заговорил? Просто взял и осмелился со мной заговорить? Предложить мне кофе? Наблюдать сверху, как я реву?

Как он посмел? Просто заговорить с кем-то, кто его презирает. Считает его уродом. Как он мог просто спросить меня о чем-то? Разве, он не чувствует к себе того же, что и мы все к нему? И, разве, он не чувствует к нам всем то же, что и мы к нему?

Не меняясь в своем омерзительном лице, он развернулся и пошел к двери. Я вытерла щеки, поднимаясь. На улице было солнечно и пусто. На улице было холодно и гадко. На мутную серо-голубую улицу падали отвратительные призрачно-желтые лучи солнца. Это как его глаза… Невзрачные, бледные, тусклые глаза в кольце желтых ресниц. Я отвернулась от окна.

Дверь тихо хлопнула, впустив урода с маленькой коричневой пластиковой чашечкой. Тут же запах, что сводил мои мысли судорогами пару часов назад, заполнил нос, горло, проник в легкие, уже расшифровавшись в нечто томительно-привлекательное.

— Горячий. — Сказал он, протягивая мне стаканчик.

Я не могла сделать вид, что не беру. Руки протянулись раньше, чем я смогла одернуть себя. Я не смотрела на него. Я смотрела только в бежевую пенку на поверхности и вдыхала аромат. Вдыхала, вдыхала и вдыхала. Как будто у меня вместо легких был газовый баллон, и я могла сохранить этот аромат в себе. Законсервировать. На потом.

Отвернувшись к окну, я обхватила стаканчик двумя ладонями. Распространяясь по поверхности ладоней, боль притупляется. Постепенно, медленно боль проникает все глубже, сквозь кожу и мышцы, к самым костям. Это терпимо, если шевелить пальцами. Это наказание за то, что я не могу сказать ему «спасибо». Я не могу сказать этому уроду «спасибо» за чашку кофе, о которой мечтала последние часы.

Подув, я снова вдохнула. Слишком горячо, но если притронуться лишь губами…

Когда за спиной тихонько хлопнула дверь, я вздрогнула. Обернулась. Я осталась одна. Он ушел.

Стало спокойно. Останься он здесь, я испытывала бы чувство вины из-за того, что не могу поблагодарить. А так, он просто ушел. Будто и не было его. Вот, и хорошо. А мне работать надо…

5

«Ты куда пропала? Мы в Винстриме» — сказала SMS. Подняв взгляд на последнюю, третью статью, я сжала телефон.

Я забыла, что у Аньки День рождения или я не хотела помнить, что у Аньки День рождения? Именно это она мне сказала вчера утром…

Она сказала: Курсач горит. Не успеваю.

Она подразумевала: Ты не можешь подарить мне ничего, кроме этого…

Она не произнесла это вслух, но она сказала. Я хотела об этом забыть. Я почти забыла.

На улице еще светло. Они в «Винстриме». Они празднуют ее День рождения. И спрашивают, где я? А я тут. И мне еще немного. А потом нужно писать свою курсовую. И, судя по всему, еще работу Аньки. И все это на этой неделе. До пятницы.

Я посмотрела на текст. И продолжила переписывать историю эволюции Porsche. 1948, 1951, 1954, 1955, 1959, 1961, 1963, 1968, 1969… 1996, 2002… Впервые в истории Porsche был выпущен четырехдверный автомобиль с полнофункциональными задними сидениями. Ведь, «полнофункциональный» может являться синонимом «полноценный»? Если мой желудок полнофункционален, является ли он полноценным? Хрен с ним. Пусть эти чертовы сидения будут полнофункциональными…

Уже смеркалось, когда я вышла на улицу. До «Винстрима» три остановки на метро. Мы там проводим время иногда. Анька чаще, чем я. Все они чаще, чем я. Можно доехать на автобусе. Днем это дольше из-за пробок. Сейчас это займет вечность. Даже до метро дойти пешком быстрее, чем ждать хоть какой-то транспорт. И полезнее.

Зайдя в «Винстрим» я прошла сквозь рамку.

— Вашу сумку. — Сказал охранник. Я бывала здесь, и он видел меня раньше. Но это была его работа, а потому я, просто, распахнула сумку. А он, просто, кивнул. На второй этаж. Слева сцена, перед ней — танцпол. Справа столики. Мои сидят посередине, сдвинув три маленьких столика.

Анька — блондинка. У нее длинные волосы, которые по праздникам она завивает щипцами. Она милая и приятная. Очень симпатичная. Не худая. Не высокая. Не глупая. Не бедная. Она просто девчонка, с которой я делю комнату в общежитии. И каждое утро она смотрит на меня, как на будильник. И платит мне за написание ее работ. Уже четыре года.

Почему она любит Винстрим, я не знаю. Почему они все любят этот бар, я тоже не знаю. Я уважаю это место за то, что могу услышать здесь музыку десятилетней давности и увидеть в глазах окружающих тот же восторг, какой вызывает она у меня. Я могу услышать тут Вивальди. Я могу услышать тут все, что угодно. Здесь играет Луи Армстронг. Здесь никогда нельзя заранее предугадать, какой сюрприз преподнесет тебе, лично тебе, исключительно тебе — ди-джей. Бах в баре Винстрим — это почти то же самое, что сигарета, тлеющая на дне бокала Мартини. Искрящийся пепел, отпечаток помады на фильтре и дым, струящийся сквозь напиток на поверхность… Вот так это звучит. Это невозможно. За это я люблю Винстрим.

Сейчас из динамиков орал Numb и я ловила свою матку рукой, так она подпрыгнула на «Become some numb, I can’t feel you there». Не ожидала. Это было для меня. Только для меня. Прямо сейчас. Потому что это вряд ли могут крутить в другом баре для кого-то другого. Я всегда думала, что это может орать только лично мне в уши, когда-то давно. Когда еще у меня был дисковый плеер. И когда я жила где-то там, куда еще не доехал Porsche с полнофункциональными задними сидениями…

И не доедет.

За сдвинутыми столиками сидели ребята и девчонки с курса. Я улыбалась, здороваясь, и глазами искала себе стул.

Когда взгляд упал на него, улыбка сама сошла с лица.

— Что он тут делает?

Я даже не пыталась сделать голос тише. Я просто спросила, что этот урод здесь делает.

— Ты же отказалась написать мне курсач.

— И?

— А он согласился.



— И?

— И это его цена.

Я отвернулась, смотря на ближайшие столики. Почему мне так гадко? Почему мне кажется, что он меня преследует? Он вообще здесь оказался раньше меня. Но не знать, что я буду здесь, он не мог.

Нет, это все бред. Просто, он хочет быть ближе к людям. Наверно так. Ближе к тем особям, к которым относит себя. Как вид. Или подвид.

— Лид, садись. — Крикнул Макс, кивая на стул, который только что поставил практически под мой зад. Я обернулась на него. Посмотрела на стул. Кивнула и села.

Макс, это брюнет метр восемьдесят с хвостиком. Это его дыхание смешивается с Анькиными ночами, когда я в двух метрах от них. У него красивое тело. Целиком. И обычное лицо, даже слишком обычное. Зацепиться на лице можно лишь за губы. С четким контуром, ясные, откровенные. Их хочется целовать. Если смотришь на Макса, видишь только эти губы. И он кажется очень привлекательным. Все остальное меня не касается. Я благодарна ему. Он не забывает в нашей комнате носки.

— Я бы написала. — Сказала я.

— Уже поздно. Я не могла рисковать. Ты же отказалась. — Пыталась успокоить меня Анька. Кажется, она видела меня насквозь. Чувствовала мою растерянность и вину, духа которой не было вчерашним утром. Тогда речь шла об ее лени и деньгах. Теперь же… О чем-то другом.

Мне постоянно кажется, что он смотрит на меня. Я смотрю на Аньку виноватым взглядом, пока Макс наливает мне вина. Я смотрю на нее виноватым взглядом и говорю, что люблю ее. И что я сука. И что я, все равно, люблю ее. И чтобы она простила меня. Я говорю ей много теплых слов, от которых у меня самой начинает щипать в носу. Говорю и чувствую, что на меня смотрит какой-то урод, которого здесь и быть не должно.

— За тебя, Анька. Оставайся такой же необыкновенной и веселой, здоровой и красивой. Будь счастлива. Будь, просто, собой. Просто, будь!

Она улыбнулась. Широко и красиво, белозубо и счастливо. Чокнувшись, мы отпили. Ребята и девчонки присоединились к нам. Посмотрев в самый дальний угол стола, я наткнулась на конопатую длинноносую физиономию и отвела взгляд. Вокруг него было пустое пространство, как и всегда. Никто не хотел даже локтем соприкасаться с ним. Он сидел на углу, на самом дальнем углу от меня и Аньки. Он был тут, но его как бы и не было. Его никто не замечал. Он не поднимался, когда поднимались все. Он не улыбался. Он ничего не говорил. К нему никто не обращался. И мне постоянно казалось, что он смотрит на меня. Как будто я забыла помыть руки с улицы. Его взгляд, как грязные руки. Как зуд от укуса комара.



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©ekollog.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал