Информационная безопасность молодежи как фактор устойчивого развития региона



страница2/13
Дата29.04.2016
Размер2.41 Mb.
ТипЛитература
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Глава 1. Общие теоретико-методологические подходы к проблеме устойчивого развития региона в современной политической науке.

1.1. Проблема устойчивого развития в контексте политических изменений современности.
Человеческий социум, как и любая другая сложная самоорганизующаяся система, является одновременно и системой динамической, т.е. непрерывно трансформирующейся, изменяющейся. Происходящие в нем изменения затрагивают имеющиеся социальные, экономические и политические отношения. Трансформация политических отношений собственно и представляет собой политические изменения, которые в этой связи А.А. Дегтяревым определяются как «трансформация политических институтов, связанная со сдвигами в балансе социальных акторов, с изменением их потенциалов и позиционной расстановки политических сил»1. Данное определение, трактующее политические изменения как специфический вид социальных изменений, интерпретирует их как преобразования, связанные с переменами властной регуляции общества и, соответственно, со сменой институциональных структур или же их качественной трансформацией, обусловленной, в свою очередь, социально-экономическими, культурными, ценностными переменами в обществе.

Политические изменения детально рассматриваются в рамках целого ряда политологических и социологических теорий, в частности, в теориях модернизации, демократизации, политического транзита, «социологии революции» и т.д. Среди концепций, раскрывающих конкретный механизм политических изменений, в настоящее время можно выделить два основных теоретико-методологических подхода. Согласно первой точке зрения, политические изменения связаны с нарушением баланса между политической системой и ее внешним «социальным контекстом» – меняющейся окружающей социальной средой. К представителям подобного «контекстуалистского» подхода можно отнести таких исследователей, как Д. Аптер, Р. Арон, Р. Даль, Р. Инглхарт, X. Линц, С. Липсет, Б. Рассет и др. В данном случае в качестве детерминант политических изменений рассматриваются социально-экономические или социокультурные трансформации как общества в целом, так и отдельных влиятельных социальных групп, групп интересов, элит и т.д. Так, С Липсет показывает зависимость характера и скорости демократических преобразований от изменения конкретных социально-экономических показателей1, Р. Инглхарт – от переориентации массового сознания на постматериалистические ценности2. Другой подход в качестве причин политических изменений рассматривает смену характера институционального взаимодействия (Д. Марч, Д. Норт, Д. Олсен, Р. Патнэм, Т. Скокпол, С. Хантингтон и др.). Соответственно, в рамках такого «институционалистского» подхода большее значение придается не самим социально-экономическим переменам, а характеру реакции на них институциональных механизмов, их способности поддерживать стабильность в изменяющихся условиях. В частности, С. Хантингтон полагает, что успешность и быстрота социально-политических изменений зависят от соответствия уровня и темпов политической институционализации происходящим социально-экономическим изменениям (индустриализации, урбанизации, росту социальной мобилизации и политического участия и пр.), т.е. от степени развития и «адаптивности» политических институтов3. Описанные подходы по существу не противоречат друг другу, являясь в значительной степени взаимодополняющими, и описывают разные элементы одного и того же механизма, обеспечивающего комплекс взаимосвязанных политико-институциональных изменений.

Очевидно, что политические изменения могут при этом иметь различный характер. Трансформация социально-политического порядка может происходить как линейно, поступательно, так и нелинейно, со временными остановками или даже периодами обратного развития, «отката». Кроме того, динамика политических изменений может быть как плавной, медленной, практически незаметной, так и крайне резкой, «взрывной», революционной. Соответственно, можно выделить два противоположных варианта политических изменений – революционные (кризисные) и эволюционные (стабильные, устойчивые). Если первый вариант подразумевает дестабилизирующие или даже регрессивные изменения, то второй – прогрессивные, поступательные, собственно и определяемые как развитие. По словам А.А. Дегтярева, сохранение равновесия политической системы, обеспечиваемое ее устойчивостью, и кризисное нарушение равновесия, связанное с неустойчивостью ее институтов, образуют два «полюса» в «энергетике» политического процесса, задающие векторы его изменений1.

Таким образом, темп и характер политических изменений детерминированы таким параметром политической системы, как ее устойчивость. Ф.Р. Азашикова анализирует понятие «устойчивость» в одном ряду с такими категориями, как «надежность», «сохранность» и «стабильность». Устойчивость рассматривается ей в аспекте недопущения разрушения, распада системы, в плане обеспечения удержания достигнутого уровня ее основных параметров2. В.Г. Игнатов и В.И. Бутов, обобщая современные представления об устойчивости сложных социальных систем, таких как государство и его регионы, выделяют следующие содержательные характеристики данного феномена: способность гарантировать выполнение системой ее функций при действии различных внутренних и внешних факторов и изменении обстоятельств; одновременное проявление таких свойств как неизменность и изменчивость, определяющее как выживание в условиях кризиса, так и последующее поступательное развитие; регулируемость, наличие объективных и субъективных механизмов и технологий обеспечения; детерминированность не только устойчивостью связей между элементами, но и способностью к внутренней перестройке ее структуры; синергетический характер, при котором сохранение устойчивости системы определяет и устойчивость ее подсистем и наоборот1.

С категорией «устойчивость» ассоциируется также и такое понятие как «стабильность», однако, по мнению ряда политологов, они не являются полностью синонимичными. Так, А.О. Ярославцева прямо указывает, что «отождествлять устойчивость со стабильностью было бы неверным»2. В отечественной политической науке сегодня принята трактовка политической стабильности как определенного состояния3. В этой связи в контексте нашей работы категорию «стабильность» мы рассматриваем как относительно более узкое понятие, отражающее текущее состояние политической системы. А под устойчивостью мы, напротив, понимаем относительно продолжительный по времени уровень равновесия между основными социально-политическими акторами, необходимый для поддержания целостности и системной организованности определенного политического порядка. То есть стабильность или нестабильность можно интерпретировать как ситуативный показатель равновесия политических сил, а устойчивость либо неустойчивость – как сущностную характеристику политической системы, отражающую ее способность к поддержанию стабильности при воздействии внешних и внутренних дестабилизирующих факторов.

Стабильность в той или иной степени ассоциируется также с неизменностью, постоянностью, фактически граничащей с отсутствием политической динамики, а устойчивость – со способностью обеспечить возможность целенаправленных эволюционных изменений политической системы, т.е. придать ей «адаптивный», динамический характер. Устойчивость такой динамической системы, в соответствии с современными теориями развития, определяется одновременным влиянием двух полярных тенденций – «отрицательной», связанной с воспроизводством и сохранением «старых» системных качеств, и «положительной», обеспечивающей возможность адаптации к «новым» условиям, изменениям внешней среды. Такая «динамическая устойчивость» развития служит для различных обществ идеальной моделью, дающей возможность эффективно преодолевать кризисы развития и решать социальные проблемы1. Это определяет важное место концепции динамической устойчивости среди современных теорий социально-политических изменений.

Проблема достижения динамической устойчивости политической системы становится особенно актуальной вследствие изменения характера и масштаба вызовов человечеству в постмодернистском обществе. Как известно, к отличительным характеристикам общества постмодерна относятся глобализация культуры и образа жизни, чрезвычайная мобильность, крайнее непостоянство, ускоряющаяся изменчивость. Способствующие росту благосостояния процессы модернизации и глобализации, по словам С.А. Панкратова, наряду с положительными изменениями привнесли и целый комплекс проблем планетарного характера, связанных с направленностью современного человека на максимальное получение прибыли без учета возобновляемости ресурсов, и проявляющихся в несбалансированности развития регионов, государств и народов2. Все эти тенденции вполне закономерны и обусловлены глобальными проблемами человечества, такими как перенаселение, климатические изменения, «побочные эффекты» развития информационного общества и т.п., с необходимостью решения которых сегодня сталкиваются все социальные и политические институты.

При этом, как отмечает Р. Инглхарт, серьезные изменения коснулись и самой политической сферы постмодернистского общества, в которой, в частности, отмечается тенденция последовательного снижения уважения к власти и государственному управлению, сопряженная с ростом акцента на политическом участии граждан и их самовыражении, что, наряду с развитием демократии, осложняет положение правящих элит. Одновременно, характерная для общества постмодерна обстановка быстрых перемен и неуверенности в завтрашнем дне является питательной средой для ксенофобии. По его словам, эти и другие подобные изменения «травмирующим образом подействовали на традиционные политические механизмы индустриального общества, которые почти повсеместно разладились»1. Соответственно, отмечаемое сегодня многими авторами нарушение равновесия экологических, экономических и социальных систем закономерно проявляется и снижением политической устойчивости.

Осознавая значимость происходящих изменений, человеческое общество к концу ХХ века пришло к пониманию необходимости перехода с традиционного, естественно-исторического вектора развития на новый, проектируемый и политически управляемый путь, учитывающий весь комплекс сложных и взаимосвязанных экологических, экономических и социальных факторов. В качестве ответной реакции общества на вызовы глобальных противоречий С.А. Панкратовым рассматриваются идея и принцип «устойчивого развития», которое проявляется в переориентации на сбалансированное, управляемое развитие, протекающее в условиях гармоничного взаимодействия человечества и окружающей среды. С.А. Рябкова в аналогичном ключе также отмечает, что важнейшим политическим фактором, определившим становление концепции устойчивого развития, выступил ярко проявившийся во второй половине XX века феномен нестабильности, ставший следствием объективных процессов глобализации1. В этой связи переход к принципам устойчивого развития рассматривается ей и как особый метод социальной инженерии (в попперовской интерпретации этого понятия). По словам С.А. Степанова, концепция устойчивого развития фактически представляет собой новое мировоззрение, новую философию и практическую «экополитологию», подразумевающую политические действия по предотвращению отрицательных последствий глобализации и кризисных катаклизмов2.

В качестве общепризнанной идеологии концепция устойчивого развития общества была официально утверждена на Конференции ООН по окружающей среде и развитию, которая состоялась в 1992 г. в Рио-де-Жанейро. На этой конференции представителями 179 государств была подписана соответствующая декларация и принята программа совместных действий в интересах устойчивого развития, названная «Повестка дня на XXI век». Как отмечает В.К. Левашов, общее осознание глобальных опасностей, которые грозят прекратить развитие мировой цивилизации, впервые поставило в повестку дня разработку международной программы изменения характера развития нашей цивилизации, в которой, «по существу, речь идет об изменении способа мышления и жизнесуществования на планете всего человечества»3. С принятием идеологии устойчивого развития сегодня обоснованно связывается надежда на то, что человеческое общество, оказавшись на переломном этапе своей истории, в своеобразной точке бифуркации, сможет выйти на качественно иной вектор цивилизационного процесса: «Постиндустриальное общество может оказаться завершающей стадией модели неустойчивого развития (своего рода «концом истории»), поскольку следующая за ним эпоха стихийного развития либо не реализуется вообще (в связи с переходом к новой цивилизационной стратегии), либо ввергнет человечество в пучину глобальной катастрофы. <…> В начале III тысячелетия разрешится противоречие между старой и новой моделями развития, как можно надеяться, в пользу этой последней»1.

Сам термин «устойчивое развитие» («Sustainable development») был введен в широкое употребление в 1987 году премьер-министром Норвегии Г.Х. Брундтланд, возглавлявшей Международную комиссию по окружающей среде и развитию, которая была создана по инициативе Генерального секретаря ООН. Под устойчивым развитием в данном случае понималось длительное, непрерывное, стабильное, самоподдерживаемое, ответственное, безопасное развитие, обеспечивающее удовлетворение актуальных потребностей ныне живущего поколения без угрозы для удовлетворения потребностей поколений будущего. Как отмечает Г.Н. Голубев, в определении устойчивого развития Г.Х. Брундтланд не установлены различия между принципиально разными понятиями развития и роста, что вызывает трудности в его использовании – по его мнению, развитие народов и стран мира может продолжаться неопределенно долгое время, а валовой рост ограничен потенциальной емкостью экосферы, ее способностью к регенерации систем жизнеобеспечения. Очевидно однако, что понимание устойчивого развития как «развития без роста» будет не вполне корректным. Поэтому им используется учитывающая данный аспект трактовка Х. Дейли, который определял устойчивое развитие как «социально устойчивое развитие, при котором валовой экономический рост не должен выходить за пределы несущей способности систем жизнеобеспечения»2.

Р.А. Иост в этой связи справедливо указывает, что концепция устойчивого развития по сути является попыткой сбалансировать два моральных требования общества: необходимость обеспечения потребности ныне живущего поколения в экономическом развитии, и, одновременно, необходимости достижения «устойчивости» этого развития, гарантирующей, что нынешнее поколение не собирается «закладывать» будущее ради настоящего. Соответственно, понятие «устойчивость» интерпретируется им как постоянный процесс постепенного развития от одного поколения к другому, как поддерживающийся поколениями уровень разумного благосостояния и качества жизни в течение как можно более долгого времени1.

Содержательно концепция устойчивого развития имеет междисциплинарный и межотраслевой характер, включая в себя экологический, экономический и социальный аспекты. Экологическая составляющая устойчивого развития подразумевает обеспечение целостности и жизнеспособности биологических и физических природных систем, от которых, в свою очередь, зависит глобальная стабильность всей биосферы. Экономическая составляющая направлена на оптимизацию использования природных ресурсов, применение природосберегающих технологий, создание экологически безопасной продукции, минимизацию и переработку отходов. Наконец, социальная составляющая предполагает развитие человеческого капитала, поддержание социальной стабильности, справедливое распределение ресурсов и возможностей между всеми членами общества, сокращение числа социальных конфликтов2.

Очевидно, что концепция устойчивого развития, наряду с традиционно выделяемыми экологическими, экономическими и социальными аспектами, имеет и отчетливую политическую составляющую. В этой связи, как отмечает А.А. Дегтярев, доктрина устойчивого развития в последние годы приобрела значительное распространение и в политологии3. Теоретическими предпосылками этой доктрины послужили, в частности, концепции политической стабильности, определяющие ее через понятие «устойчивость» и, соответственно, связывающие политическую стабильность с развитием общества. При такой, более широкой трактовке политическая стабильность понимается не только как текущее состояние равновесия политической системы, но и как способность сохранять ее устойчивость при осуществляющихся изменениях. Так, в определении М.А. Василика политическая стабильность – это «устойчивое состояние общества, позволяющее ему эффективно функционировать и развиваться в условиях внешних и внутренних воздействий, сохраняя при этом свою структуру и способность контролировать процесс общественных перемен. <…> В таком понимании стабильность воспринимается как важнейший механизм жизнеобеспечения и развития общественной системы»1. На основе детальной систематизации научных подходов к пониманию стабильности политических систем, разработанной А.С. Макарычевым2, можно выделить некоторые подобные трактовки политической стабильности, сближающие ее интерпретацию с понятием «устойчивое развитие», используемым в современной политической науке: политическая стабильность как способность государства сохранять устойчивость в ситуации угрозы нелегитимного насилия (Ф. Били, Д. Яворски, Л.А. Паутова, Д. Савин); как проявление адаптационных возможностей социальной системы (Т. Парсонс); как эффективное экономическое и институциональное развитие (Э. Дафф, Д. Маккамант).

Как самостоятельная категория «устойчивое развитие» сегодня используется в политической науке в нескольких аспектах. В зарубежной политологии проблема устойчивого развития рассматривается, прежде всего, в контексте современных политических изменений, политической модернизации, демократизации и демократического транзита, «консолидации демократии» и т.п. (С. Липсет, С. Хантингтон, А. Пшеворски, Р. Даль и др.)3. В отечественной политической науке устойчивое развитие анализируется в близком ключе как одна из наиболее важных функций государства, как задача социально-политического управления (М.Г. Анохин, О.Ф. Шабров, Л.А.  Паутова, А.Б. Вебер, А.Д. Урсул, В.К. Левашов, В.И. Данилов-Данильян, С.А. Рябкова и др.)1. При этом, как обоснованно отмечается в исследованиях С.А. Панкратова, В.Н. Колесникова, В.В. Крицких, общим моментом для многих из этих авторов является анализ перехода России на путь устойчивого развития через призму концепции национальной безопасности2. Таким образом, в современной политической науке общий ракурс рассмотрения доктрины устойчивого развития связан с фокусировкой внимания на проблеме взаимосвязи перехода к устойчивому развитию с задачами обеспечения национальной безопасности в транзитных обществах, в том числе и в России.

Следует отметить, что в отдельных публикациях зависимость между устойчивым развитием и национальной безопасностью понимается как обратная – переход на путь устойчивого развития рассматривается как угроза независимости и самому существованию государства. Так, В.Б. Павленко критически оценивает значение и роль концепции устойчивого развития, выступающей в его представлении инструментом целенаправленного подрыва и ликвидации государственного суверенитета3. Однако в большинстве исследований, напротив, устойчивое развитие понимается как цель и средство обеспечения национальной безопасности, а его идеология выступает основой стратегии управляемого, контролируемого государством социально-политического развития. Как справедливо указывает В.В. Крицких, концепция устойчивого развития общества, приобретшая значительное распространение в современной политической науке, в настоящее время «трактуется как политическая стратегия, реализация которой направлена на решение наиболее сложных рисков и негативных тенденций, основными из которых являются «экологический кредитный кризис», снижение темпов экономического развития, многочисленные очаги социально-политической напряженности, этнополитические локальные конфликты. Решение этих проблем требует целенаправленных объединенных усилий со стороны различных политических сил. Приоритетной задачей современного государства в этой ситуации становится устойчивое безопасное развитие через достижение экологического равновесия, создание «нересурсной экономики», обеспечение этнополитической стабильности»1. Закономерно в этой связи, что основной акцент в политологических исследованиях, посвященных данной проблеме, делается на ее практических аспектах – прежде всего, на разработке стратегии и политических механизмов перехода как всего мирового сообщества, так и отдельных государств, и их регионов к управляемому развитию, устойчивому к факторам и рискам глобальных изменений современности.


1.2. Стратегии устойчивого развития и критерии оценки их эффективности.

Как уже отмечалось, достижение устойчивости общественного развития, обеспечение его стабильности в условиях значительных и разноплановых трансформаций, происходящих в постмодернистском обществе, становится одной из приоритетных задач современной государственной политики. Речь сегодня фактически идет о возникновении новой функции государства – функции по обеспечению устойчивого развития, которая закономерно связана с усилением роли государства в достижении сбалансированности между экологическими, экономическими и социальными интересами. Эта общая стратегическая цель, как принято полагать, сегодня уже не может быть в полной мере достигнута в рамках традиционного, «естественно-исторического» процесса развития государства и его институтов, что определяет необходимость перехода к целенаправленному формированию государственно-правовой системы по определенному, заранее разработанному плану. Очевидно, что такой переход и последующее развитие государства и общества должны носить эволюционный и планомерный характер, базируясь на разработанной государством стратегии реформ.

Научное осмысление концепции устойчивого развития в рамках политической теории, признание за ней способности стать новой парадигмой в сфере обеспечения управляемости и контролируемости социально-политических процессов, создали необходимые предпосылки для построения соответствующих международных, национальных и региональных политических стратегий. Неслучайно, что с учетом актуальности проблем, стоящих перед трансформирующимся обществом и определяющих потребность в конкретных практических действиях, российские политики и ученые, по словам В.К. Левашова, «больше говорят о стратегии, чем о парадигме развития». При этом, в его определении, понятие «стратегия» в сфере политики и социополитических отношений означает построенный на основании научной информации план действий, учитывающий интересы и расстановку основных социальных и политических сил на данном этапе развития1. Соответственно, стратегия устойчивого развития должна охватывать не только экологическую и экономическую, но и собственно политическую сферу деятельности общества, в связи с чем мы полагаем возможным в контексте нашей работы говорить, прежде всего, о политической стратегии устойчивого развития.

В то же время, как справедливо отмечает в этой связи С.А. Рябкова, стратегия устойчивого развития, представляющая собой политический сценарий, выработанный путем длительного поиска компромиссов, не должна рассматриваться как политическая идеология, поскольку она призвана консолидировать мировое сообщество, разделенное идеологиями, и, тем самым, содействовать формированию глобальной инфраструктуры устойчивого развития. При этом, по мнению автора, национально-государственный уровень перехода к устойчивому развитию представляется более предпочтительным, чем ставка на наднациональные институты1.

Конференция ООН по окружающей среде и развитию (ЮНСЕД) в 1992 году рекомендовала правительствам всех стран разработать свою национальную стратегию устойчивого развития. Следуя этой рекомендации, к настоящему времени в большинстве стран мира были разработаны и приняты соответствующие документы. Очевидно, что особую значимость разработка национальных стратегий устойчивого развития имеет в переходных государствах, осуществляющих сложные социальные и политические преобразования на постсоветском пространстве. Так, в утвержденной в 2006 г. указом президента Казахстана Н. Назарбаевым «Концепции перехода Республики Казахстан к устойчивому развитию на 2007–2024 годы» и «Стратегии развития Казахстана до 2030 года» обосновывается насущная необходимость такого перехода, связанная как с потребностью повышения качества жизни населения, так и с задачами достижения высокого уровня безопасности государства – экологической, экономической, социальной. Как подчеркивает Н. Искаков, на «сегодняшнем этапе безопасность страны, устойчивость ее развития может быть обеспечена только лишь за счет нового уровня научно-обоснованного «проектирования будущего»2, что и определяет значимость разработки таких программных документов и широкой пропаганды их основных положений. По словам Н. Назарбаева, «устойчивое развитие может и должно стать «казахстанским брендом»1.

В России еще в 1994 году были утверждены «Основные положения государственной стратегии Российской Федерации по охране окружающей среды и обеспечению устойчивого развития», и в 1996 году была принята «Концепция перехода Российской Федерации к устойчивому развитию», ставящая задачу обеспечить сбалансированное решение социально-экономических задач и проблем сохранения благоприятной окружающей среды и природно-ресурсного потенциала в целях удовлетворения потребностей нынешнего и будущих поколений2.   Приоритетами стратегии устойчивого развития России, как и всего мирового сообщества, являются достижение гармоничного сочетания и динамической устойчивости экономики, природы и общества. Соответственно, основными чертами российской модели устойчивого развития, по мнению А.И. Попова, являются сбалансированный экономический рост, социальная ориентация экономики, создание единой эколого-экономической системы, международная интеграция и регулирование экономического развития на основе международного права3.

Необходимо отметить, однако, что существующие на сегодняшний день программные документы по переходу России на путь устойчивого развития не являются окончательно утвержденными и общепризнанными, подвергаясь обоснованной и, зачастую, резкой критике как со стороны политиков, так и исследователей в данной области за непродуманность, нереализуемость, декларативный характер и т.п. Так, С.А. Панкратов указывает на крайне низкий уровень теоретической проработки проблемы при принятии важных решений в данном направлении, подтверждающий, что сегодня в России «концепция устойчивого развития – это действительно, скорее демагогия, чем взвешенная стратегия»1. В.К. Левашов также заключает, что «к сожалению, Россия, ее научное сообщество и политическая элита пока выпадают из общемирового процесса поиска парадигмы и выработки национальной стратегии устойчивого развития. Во всяком случае, после знакомства с многочисленными программными политическими документами складывается впечатление, что те усилия, которые предпринимаются в этой области на уровне политического руководства, носят скорее имитационный, камуфляжный, чем сущностный характер. На протяжении последних пятнадцати лет государство и общество скорее отдалялись, чем приближались к пути устойчивого развития. Именно в силу этого обстоятельства на очередном витке кризиса страна вновь оказалась перед выбором социополитической стратегии»2. Таким образом, на сегодняшний день стратегия устойчивого развития России фактически еще находится в стадии формирования. В настоящее время продолжается экспертное обсуждение ее базовых положений и содержания, при этом многие общие принципы перехода к устойчивому развитию заложены в ряд программных документов федерального уровня, таких как «Экологическая доктрина Российской Федерации», «Климатическая доктрина Российской Федерации», «Основные направления социально-экономического развития Российской Федерации», «Концепция долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 года», «Энергетическая стратегия Российской Федерации», «Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года» и др.

Принципы устойчивого развития реализуются сегодня и во многих региональных стратегиях. Понятие «регион» в социально-политических науках рассматривается одновременно в социальном и пространственном значении, как связь локальной общности (социальной системы) и пространства. Так, в работе В.П. Букина регион или провинция понимаются как «открытая развивающаяся социальная система, имеющая географические и административно-территориальные параметры, социально-культурное пространство, особенности образа жизни, идентичности, условий социализации, менталитета и ценностных ориентаций»1. Как констатируется в Основных положениях стратегии устойчивого развития России, региональные комплексы в нашей стране отличаются исключительным разнообразием: практически каждый регион России представляет собой неповторимое сочетание природных, экономических и социальных комплексов, что «требует безусловного учета их специфики в выработке и проведении в жизнь стратегии устойчивого развития. При единой методологической основе и единых глобальных критериях конкретные механизмы достижения целей устойчивого развития в каждом регионе (или, по крайней мере, в каждом типе регионов) должны иметь существенные отличия, учитывающие специфику региона и решаемых в нем проблем. Иными словами, каждому региону предстоит выработать на основе общей стратегии устойчивого развития свою конкретную стратегию регионального устойчивого развития»2. Таким образом, содержание и направленность стратегий устойчивого развития, разрабатываемых на региональном уровне, определяются своеобразием внутренних и внешних факторов устойчивости региональных экологических, экономических и социальных систем и, соответственно, должны иметь свои специфические особенности.

Как отмечает А.А. Зеленин, современный этап формирования системы внутренней государственной политики характеризуется поиском оптимальных подходов к разделению ответственности и полномочий между федеральным центром и регионами, являясь неотъемлемой частью и характеристикой формирования российской государственной политической системы1. В отношении реализации принципов устойчивого развития Ф.Р. Азашикова видит разграничение сфер ответственности между центром и регионами следующим образом: «Главное условие национальной модели устойчивого развития – это независимое экономическое развитие. Применительно к региону эта идея должна трансформироваться в идеологию обеспечения самодостаточного развития экономики региона, реально опирающейся на свои возможности»2. По ее мнению, в основу стратегии устойчивого развития региона должна быть заложена как ориентация на реализацию экологически чистых технологий и производств, обеспечивающих защиту биосферы от вредных воздействий, так и системный анализ состояния социально-экономического, экологического, ресурсного развития мира, для принятия решений по устойчивому развитию региона на основе прогнозных моделей. В то же время, следует согласиться с О.К. Цапиевой, по словам которой «приоритетным подходом в осуществлении реформ на уровне региона должно быть убеждение, что следует отказаться от наблюдающегося до настоящего времени отождествления развития территории с ее хозяйственным развитием. Нельзя считать регион устойчиво развивающимся по признаку повышения экономических показателей. Устойчивое развитие региона должно быть нацелено на достижение высокого качества жизни, при позитивной динамике комплекса различных показателей»3.

Итак, при разработке стратегии в области устойчивого развития, планирования конкретных форм деятельности и целевых программ, реализуемых органами власти различного уровня в этом направлении, необходима комплексная система целевых показателей или ориентиров. Под показателями устойчивого развития понимаются критерии и индикаторы, позволяющие объективно оценить уровень развития той или иной географической области (города, региона, государства, всего мирового сообщества), дать обоснованный прогноз его будущего состояния (экологического, экономического, политического и т.д.) и, на этой основе, сделать вывод об устойчивости этого состояния1.

Одним из комплексных показателей устойчивого развития, используемых Организацией Объединенных Наций, является так называемый «индекс развития человеческого потенциала», отражающий ожидаемую среднюю продолжительность жизни, грамотность взрослого населения, валовой внутренний продукт на душу населения, а также различные экологические индикаторы. Список конкретных, частных показателей устойчивого развития, разработанный группой международных экспертов и рекомендованный Комиссией ООН по устойчивому развитию, включает в себя пятьдесят основных экологических, экономических и демографических индикаторов, оценивающих уровень экономического благосостояния и экономического развития, соотношения производства и потребления, глобального экономического партнерства, состояния атмосферы, земли, океанов и прибрежных зон, биоразнообразия, здоровья и социально-демографических характеристик2. В плане целевой направленности эти и аналогичные индикаторы устойчивого развития разделяются на три группы: показатели, характеризующие выраженность факторов, влияющих на устойчивое развитие; показатели текущего состояния его различных аспектов; показатели управления, оценивающие характер реагирования для изменения текущего состояния. Одновременно, система индикаторов устойчивого развития может быть представлена также как совокупность компонентов, дифференцированных по масштабу территориального охвата оценки. В этой связи можно говорить об оценке устойчивости на международном (глобальном), национальном, межрегиональном, региональном и муниципальном уровнях.

При разработке глобальных, национальных и региональных моделей устойчивого развития закономерно используется системный подход, поскольку само понятие «устойчивое развитие» объединяет в себе различные аспекты, прежде всего – экологический, экономический и социальный. Соответственно, так как концепция устойчивого развития подразумевает достижение динамического баланса между природными и общественными системами, показатели устойчивого развития по оцениваемой ими сфере могут быть разделены на три группы: экологические, экономические и социальные, выступающие индикаторами его основных составляющих. Примером системной оценки комплекса интегральных социально-демографических, социально-экономических и экологических показателей устойчивого развития на национальном уровне является критериальная модель, разработанная японским исследователем С. Мураи, включающая в себя такие индикаторы, как: прирост населения за год; рост валового продукта за год; обезлесение за год; относительная площадь лесов; площадь пашни на одного человека; процент обеспечения собственным зерном; плотность городского населения; абсолютная численность населения городов. Однако выбор данных критериев является достаточно спорным и, как справедливо указывает Г.Н. Голубев, требует проверки в части полноты и репрезентативности набора индикаторов с точки зрения их приоритетности для других государств1.



В России, в соответствии с «Концепцией перехода Российской Федерации к устойчивому развитию», принятой в 1996 году в соответствии с рекомендацией Конференции ООН по окружающей среде и развитию (ЮНСЕД), общим целевым ориентиром обозначено достижение сбалансированности между решением социально-экономических задач и сохранением благоприятной окружающей среды и природно-ресурсного потенциала в целях удовлетворения потребностей нынешнего и будущих поколений. В качестве основных критериев устойчивости развития Российской Федерации в Концепции рассматривается соблюдение следующих принципов: никакая хозяйственная деятельность не может быть оправдана, если выгода от нее не превышает вызываемого ущерба; ущерб окружающей среде должен быть на столь низком уровне, какой только может быть разумно достигнут с учетом экономических и социальных факторов. В Концепции прописан также набор конкретных частных целевых ориентиров и показателей, которые могут использоваться для оценки как достигнутых результатов процесса перехода к устойчивому развитию, так и лимитирующих показателей устойчивого развития. В данном контексте предполагается оценка показателей, характеризующих уровень экологического благополучия, экономического развития и качества жизни, т.е. обеспечение устойчивого и безопасного развития России понимается в экологическом, экономическом, и социальном аспектах. При этом в качестве основных экологических показателей рассматриваются характеристики состояния окружающей среды, степень нарушения экосистем в результате хозяйственной деятельности, соотношение между потребностями в природных ресурсах и их наличием. Экономическими индикаторами устойчивого развития выступают уровни потребления энергии и других ресурсов, а также производства отходов на душу населения и на единицу валового внутреннего продукта. К показателям качества жизни, т.е. к социальным индикаторам можно отнести ожидаемую и фактическую продолжительность жизни человека, уровень образования, степень реализации прав человека и т.д.1. Следует отметить, что предлагаемая система показателей устойчивого развития, как и сама Концепция, в настоящее время подвергаются обоснованной критике как недостаточно проработанные. Кроме того, большинство из указанных в ней показателей и сегодня остаются фактически декларативными, будучи незакрепленными на законодательном уровне.

Еще более сложной задачей является выделение индикаторов устойчивого развития для отдельных регионов России. Согласно «Научной стратегии устойчивого развития Российской Федерации», это связано со следующими причинами: недостаточная определенность экономического статуса регионов, несовершенство Закона о принципах местного самоуправления, неотрегулированность межбюджетных отношений, неэффективность таких международных и национальных индикаторов, как индекс развития человеческого потенциала, уровень валового внутреннего продукта, доходов населения, продолжительность жизни и др. для оценки устойчивости развития на зональном уровне1. В этой связи авторы стратегии считают необходимым разработку специальных зональных индикаторов устойчивого развития, не повторяющих федеральные.

Однако на практике для оценки показателей устойчивого развития на уровне отдельных регионов России сегодня используется система индикаторов, по существу аналогичная общероссийской. Так, в модели О.К. Цапиевой итоговый показатель устойчивости развития региона рассматривается как производный от интегральных показателей экологической, экономической и социальной устойчивости региона. При этом интегральный показатель экологической устойчивости рассчитывается как отношение годового экологического ущерба к накопленному «экологическому долгу»; экономической устойчивости – как зависимость от параметров устойчивости в основных областях экономической сферы (уровня использования производственных мощностей региона, характеристики трудовых ресурсов региона, динамики капитальных вложений, конкурентоспособности производства и др.); социальной устойчивости – как функция от индикаторов устойчивости в конкретных областях социальной сферы (уровня жизни населения, положения на рынке труда, состояния демографической сферы, уровня преступности и др.)1.

Несомненно, что с точки зрения политической науки все приведенные наборы показателей не могут быть признаны достаточными. Так как устойчивое развитие включает в себя не только экологические, экономические и социальные аспекты, но и отчетливую политическую составляющую, представляется необходимым дополнение оцениваемых индикаторов комплексом социально-политических маркеров. К числу таких показателей могут быть отнесены институциональные индикаторы, разработанные в рамках соответствующих комплексных программ, при планировании государственной политики в области устойчивого развития; индикаторы, основанные на международных правовых документах; критериальные показатели, выделенные на основе научных разработок в сфере обеспечения политической стабильности общества.

Несмотря на то, что, как уже отмечалось, мы разграничиваем понятия политической устойчивости и политической стабильности, использование индикаторов стабильности (либо нестабильности) политической системы для оценки устойчивости ее развития нам представляется в целом достаточно релевантным. Однако, по нашему мнению, условием применимости таких показателей в данном случае является их оценка в динамике, отражающая, тем сам самым, не сиюминутное состояние политической системы, а ее изменения, характеризующие направление, темп и особенности развития. Как справедливо указывает А.С. Макарычев, политическая стабильность должна описываться в «компаративных категориях», то есть предполагать сравнение с состояниями политического режима или системы, в котором она функционировала раньше2.

Соответственно, многими исследователями для оценки политической стабильности используются данные мониторинга различных индикаторов. Так, анализируя существующие подходы к выделению критериев политической стабильности в различных обществах, американские политологи Э. Даффи и Д. Маккамант предлагают использовать результаты социологического мониторинга по оценке следующих показателей: перевес социальной помощи над социальной мобилизацией; высокие темпы экономического развития; равномерное распределение материальных благ; наличие у элиты резервов политических возможностей; превалирование институционализированных политических партий с широким членством над «узкими», «персонифицированными» партиями1. Однако значимость некоторых из предлагаемых авторами критериев вызывает сомнения в плане их валидности и универсальности. В частности, А.О. Ярославцева резонно замечает, что политическая стабильность далеко не всегда прямо зависит от уровня экономического развития. Более того, в странах, переживающих период модернизации, экономический рост может выступать и дестабилизирующим фактором2. Очевидно, это же касается и особенностей партийной системы – в реальности как стабильными, так и нестабильными могут оказаться самые различные политические режимы.



В отечественной политической науке, в частности, в Институте социологии РАН и Институте социально-политических исследований РАН, активно ведутся исследования, направленные на выделение индикаторов стабильности российского общества и разработку системы соответствующих критериев. Так, В.В. Локосов предлагает оценивать состояние стабильности или нестабильности социальных систем по уровню энтропии, которую в данном случае можно понимать неупорядоченность, неопределенность, непредсказуемость и т.п. По его мнению, любая социально-политическая система имеет по каждому «жизненно важному» параметру свою энтропийную границу, выход за которую означает гибель данной системы как единого целого, а приближение показателей к предельно-критическим значениям означает, что общество находится в состоянии кризиса1. Соответственно, для оценки политической устойчивости той или иной социально-политической системы является необходимым, прежде всего, определение набора таких «жизненно важных» для ее основных подсистем параметров. В.К. Левашов в своей методике расчета интегрального индекса социально-политической устойчивости (ИСПУ) выделяет шесть индикаторов социально-политической устойчивости: отношение к курсу экономических реформ; социально-политическая отчужденность; необходимость трансформации политической системы; уровень доверия социальным и политическим институтам; обеспечение государством норм демократического общества; партийные ориентации. Предлагаемая автором методика и набор используемых в ней индикаторов основываются на международном опыте изучения социально-политических отношений, и, в частности, на результатах сравнительного анализа соответствующих социологических методик, проведенного французским социологом М. Доганом2. По нашему мнению, данные паттерны устойчивости социально-политического континуума несколько неравновесны и не имеют универсального характера – так, очевидно, что и недемократические общества могут при определенных условиях сохранять социально-политическую стабильность на протяжении длительного времени.

Как показывает проведенный нами анализ, разработка и реализация на практике государственных и региональных стратегий перехода к устойчивому развитию выступает средством осуществления государственной политики в данной области. Общность принципов и особенность приоритетов устойчивого развития в целеполагании стратегий различного уровня задают комплекс критериев ее эффективности, включающий как инвариантные, так и вариативные показатели, определяющиеся особенностями рассматриваемой политической системы. Разработка комплекса адекватных социально-политических индикаторов, адаптированных к конкретным условиям, представляется необходимой для более объективной оценки устойчивости развития как Российской Федерации в целом, так и ее отдельных регионов. Актуальными задачами политической науки в сфере дальнейшего изучения показателей устойчивого развития является операционализация предлагаемых различными авторами социально-политических индикаторов, определение и экспертная оценка их критериальных значений, апробация их применения на практике. Оценка комплекса социально-политических показателей устойчивого развития представляет очевидную значимость при проведении мониторинга, оценки и корректировки федеральных и региональных целевых программ, разработке концепций и программ долгосрочного социального развития, анализа их эффективности, что позволит при необходимости своевременно скорректировать конкретные направления развития России и ее отдельных регионов.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©ekollog.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал