Книга Первая сомнение книга Вторая знание книга Третья вера I ii III



страница1/10
Дата02.05.2016
Размер1.64 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

И.Г.Фихте

НАЗНАЧЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА





Книга Первая
СОМНЕНИЕ
Книга Вторая
ЗНАНИЕ
Книга Третья
ВЕРА
I II III IV


Предисловие


Содержание настоящего сочинения должны составить те вопросы новой философии, которые представляют интерес не только для школы; порядок их изложения будет тот, в каком они естественно развиваются при безыскусственном размышлении. Те более глубокие соображения, которые приходится приводить ввиду нападений и уверток изощренного разума, затем то, что представляет собой лишь основание для других положительных наук, наконец то, что относится только к педагогике в самом широком смысле слова, то есть к сознательному и обдуманному воспитанию человеческого рода, – все это будет из него исключено. Тех нападений природный разум не делает; положительную же науку человек предоставляет своим ученым, а воспитание человеческого рода, насколько оно зависит от человека, – своим народным учителям и лицам, назначенным правительством.

Таким образом, эта книга предназначена не для философов по профессии; последние не найдут в ней ничего, что не было бы уже изложено в других сочинениях того же автора. Она должна быть понятна для всех читателей, вообще способных понимать книгу. Но тот, кто хочет только повторить в несколько измененном порядке уже ранее наизусть выученные вещи и только такое вспоминание считает пониманием, тот, без сомнения, найдет ее непонятной.

Она должна привлекать и согревать и с силой увлекать читателя от чувственного к сверхчувственному; по крайней мере, автор сознает, что он взялся за эту работу не без воодушевления. Часто в борьбе с трудностями выполнения исчезает огонь, с которым ставят себе цель; точно так же и наоборот: есть опасность быть несправедливым к самому себе в этом пункте непосредственно после окончания работы. Одним словом, удалось ли это, или нет – об этом можно судить только по тому действию, какое это сочинение произведет на читателей, для которых оно предназначено, а сам автор не имеет в этом вопросе права голоса.

Я должен еще напомнить правда, лишь для немногих, что то я, которое говорит в книге, отнюдь не есть сам автор; напротив, последний желает, чтобы этим я сделался его читатель, чтобы он не только исторически принимал то, что здесь сказано, чтобы он не относился к этому как к чему-то прошлому, свершившемуся, а и на самом деле говорил бы сам с собой во время чтения, обдумывал бы все доводы за и против, выводил бы следствия, принимал бы решения как его представитель в книге и собственным трудом и размышлением, исключительно из себя самого, развил бы и сделал своим надежным достоянием те взгляды, простая схема которых предложена ему автором.


Книга Первая

СОМНЕНИЕ


Итак, я думаю, что знаю теперь порядочную часть мира, окружающего меня; и действительно я положил на это достаточно труда и забот. Только согласным между собой показаниям моих чувств оказывал я доверие, только постоянному и неизменному опыту; я трогал руками то, что видел, я разлагал на части то, что трогал; я повторял мои наблюдения, и повторял их многократно; я сравнивал между собой различные явления и только тогда успокаивался, когда мне становилась ясна их взаимная зависимость, когда я мог объяснить одно явление другим и выводить одно из другого, когда я мог заранее предсказать явление и когда наблюдения оправдывали такое предсказание. Зато теперь, когда я уверен в истинности этой части моих знаний столь же твердо, как в своем собственном существовании, шествую я твердой поступью в этой известной мне сфере моего мира и не боюсь основывать все свои расчеты о благе и даже о существовании своем и чужом на достоверности моих убеждений.

Но что же такое я сам, и в чем мое назначение?

Излишний вопрос! Прошло уже много времени с тех пор, как окончилось мое обучение, касавшееся этого предмета, и потребовалось бы слишком много времени, чтобы повторить все то, что я об этом с такими подробностями слышал, учил и чему я поверил.

Но каким же путем пришел я к этим познаниям, которыми я, как мне смутно помнится, располагал? Преодолел ли я, гонимый жгучей жаждой знания, неизвестность, сомнения и противоречия? Отдал ли я предпочтение тому, что представилось мне как нечто заслуживающее доверия, производил ли я снова и снова проверку того, что казалось вероятным, очищал ли я это от всего лишнего, делал ли я сравнения, – до тех пор, пока внутренний голос, властный и неодолимый, не закричал во мне: "Да, это именно так, а не иначе, клянусь в этом"? Нет, ничего такого я не припомню. Мне были предложены наставления, прежде чем я ощутил в них потребность; мне отвечали, когда я не задавал еще вопросов. Я их слушал, потому что избежать их я не мог. Что из всего этого осталось в моей памяти – это зависело от случая; без проверки и даже без участия с моей стороны все было расставлено по своим местам.

Но каким же образом мог я тогда убедить себя, что я действительно располагаю познаниями об этом предмете мышления? Если я знаю только то и убежден только в том, что я сам нашел, – если я действительно обладаю только теми познаниями, которые приобрел я сам, то я поистине не могу утверждать, что я хотя что-нибудь знаю о своем назначении; я знаю только то, что об этом знают – если верить их словам – другие; и единственное, за что я могу здесь действительно поручиться, это только то, что я слышал, как другие то-то и то-то говорили об этом.

Таким образом получается, что я, стремясь всегда лично, с величайшей старательностью, исследовать вещи, менее важные, в важнейшем вопросе полагаюсь на добросовестность и старательность других людей. Я доверил другим решение важнейшего вопроса, касающегося человечества; я допустил в них серьезность и точность, которых я ни в коем случае не нашел в себе самом. Я ценил их несравненно выше себя самого.

Но если они знают что-нибудь действительно истинное, то откуда могут они это знать, кроме как путем собственного размышления? И почему я не могу тогда таким же размышлением прийти к той же самой истине, раз я существую точно также, как они? До какой степени я до сих пор унижал и презирал себя!

Я хочу, чтобы дальше так не было! Начиная с этого момента, я хочу вступить в свои права и войти во владение тем достоинством, которое по праву принадлежит мне. Все чужое пусть будет оставлено. Я хочу исследовать сам. Да, я должен признаться, что во мне есть тайное, сокровенное желание относительно того, чем должно окончиться исследование, есть предпочтительная склонность к известным утверждениям, но я забываю их и отвергаю их, и не допущу, чтобы они оказали хоть малейшее влияние на направление моих мыслей. Я возьмусь за дело с пол ной строгостью и старанием и я буду откровенен сам с собой. Я с радостью приму все, что я признаю за истину, каково бы оно ни было. Я хочу знать. С той же достоверностью, с какой я раскрываю, что эта земля, когда на нее ступаю, будет меня держать, что этот огонь, когда я к нему приближусь, меня обожжет,- с той же достоверностью хочу я знать, что такое я сам и чем я буду. И в случае, если это окажется недостижимым, я по крайней мере буду знать, что получить ответ на поставленный вопрос невозможно. Я готов подчиниться даже такому исходу исследования, если я приду к нему и признаю в нем истину. – Я спешу приступить к решению моей задачи.

 

Я беру природу, вечно спешащую далее, в ее беге, и останавливаю ее на мгновение; запечатлеваю в себе настоящий момент и размышляю о нем! – размышляю об этой природе, в изучении которой развивались до сих пор мои мыслительные способности, сообразно тем заключениям, которые справедливы в ее области.



Я окружен предметами, которые я чувствую себя вынужденным рассматривать как сами по себе существующие и взаимно друг от друга отделенные: я вижу растения, деревья, животных. Я приписываю каждому отдельному предмету свойства и признаки, посредством которых я отличаю их друг от друга; этому растению свойственна такая форма, тому иная; этому дереву одна форма листьев, тому другая.

Каждый предмет имеет свое определенное число свойств, ни одним больше, ни одним меньше. На всякий вопрос, таков ли этот предмет, или нет, человек, вполне его знающий, может ответить либо решительным да, либо столь же решительным нет, чем и кладет конец всяким сомнениям относительно присутствия или отсутствия данного свойства. Все, что существует, обладает некоторым данным свойством или не обладает им, имеет определенный цвет, или не имеет его, окрашено или не окрашено, вкусно или невкусно, осязаемо или неосязаемо и так далее.

Каждый предмет обладает каждым из этих свойств в определенной степени. Если для данного свойства существует какой-нибудь масштаб и если я могу его применять, то можно найти определенную меру, которая ничуть не больше и ничуть не меньше этого свойства. Положим, я измеряю высоту этого дерева; она вполне определенна, и дерево ни на одну линию не выше и не ниже того, каково оно на самом деле. Положим, я рассматриваю зеленый цвет его листьев; это вполне определенный зеленый цвет, нигде не более темный или более светлый, нигде не более свежий или более блеклый, чем на самом деле, хотя здесь в моем распоряжении нет соответствующего масштаба и слова для обозначения данной степени свойства. Положим, я бросаю взгляд на это растение: оно стоит на некоторой определенной степени между своим всходом и зрелостью; ничуть не ближе и не дальше к обоим этим моментам, чем на самом деле. Все, что существует, вполне определенно; оно есть то, что оно есть и отнюдь не что-нибудь иное.

Этим не сказано, что я вообще не могу мыслить ничего, парящего где-то в середине между противоположными свойствами. Безусловно, я представляю себе неопределенные предметы, и больше чем половина моего мышления имеет дело именно с ними. Я думаю сейчас о дереве вообще. Имеет ли это дерево вообще плоды, или не имеет, имеет ли листья, или нет, и если оно какие-нибудь имеет, то каково их число? К какой породе деревьев принадлежит оно? Как оно велико? и так далее. Все эти вопросы остаются без ответа; мое мышление остается, таким образом, неопределенным, поскольку я мыслю не об одном определенном дереве, а о дереве вообще. Но зато я отказываю этому дереву вообще и в действительном существовании, – именно потому, что оно не вполне определенно. Все действительное имеет свое определенное число всех возможных свойств существующего вообще, и притом каждое из этих свойств имеет в определенной мере, поскольку оно вообще действительно. Конечно, я не претендую на то, чтобы исчерпать безусловно все свойства хотя бы одного только предмета, и приложить ко всем им масштаб.

Но природа спешит далее в своем вечном процессе превращения, и в то время, когда я еще говорю о рассматриваемом моменте, он уже исчез, и все изменилось; прежде чем я успел схватить этот новый момент, все опять стало иначе. Каким все было и каким я все рассматриваю, оно не было всегда: оно таким сделалось.

Но почему, на каком основании все сделалось таким, каким оно сделалось; почему природа из бесконечного разнообразного ряда состояний, которые она может принимать, приняла в этот момент именно то, какое действительно приняла, а не какое-нибудь другое?

Потому, что им предшествовали именно те состояния, которые им предшествовали, а не какие-нибудь другие из числа возможных, и потому, что имеющиеся в данный момент налицо последовали именно за ними, а не за какими-нибудь другими. Будь в предшествующий момент что-нибудь хоть на чуточку иначе, чем оно было, то и в настоящей момент что-нибудь было бы несколько иначе, чем оно есть. А на каком основании в предшествующий момент все было именно так, как оно было? На том основании, что в момент, предшествовавший еще этому, все было так, как оно было. А этот зависел опять оттого, который ему предшествовал; этот последний, в свою очередь, от своего предшествующего – и так далее без конца. Точно также в ближайший следующий момент природа будет такой, какой она будет, потому, что в настоящий момент она такова, какова она есть; и по необходимости в этот следующий момент что-нибудь было бы несколько иначе, чем оно будет на самом деле, если бы в настоящий момент что-нибудь было хоть чуточку иначе, чем оно есть. Л в тот момент, который последует за этим ближайшим, все будет так, как будет, потому, что в этот ближайший все будет так, как будет: точно так же следующий момент будет зависеть от него, как он зависит от своего предшествовавшего; и так далее без конца.

Природа, не останавливаясь, шествует через бесконечный ряд своих возможных состояний, и смена этих состояний происходит не беспорядочно, а по строго определенным законам. Все, что происходит в природе, по необходимости происходит так, как оно происходит, и совершенно невозможно, чтобы оно произошло как-нибудь иначе. Я вступаю в сомкнутую цепь явлений, где каждое звено определяется предыдущим и определяет последующее; я оказываюсь среди прочной взаимной зависимости, причем, исходя из любого данного момента, я мог бы одним только размышлением найти все возможные состояния Вселенной; я шел бы назад, если бы объяснял данный момент, шел бы вперед, если бы делал из него выводы; в первом случае я разыскивал бы причины, через посредство которых он, этот данный момент, только и мог осуществиться, во втором – те следствия, какие он должен иметь. В каждой части я воспринимаю целое, так как часть есть то, что оно есть, только через целое, и притом по необходимости.

Итак, что же собственно представляет собой то, что я только что нашел? Когда я одним взглядом охватываю мои утверждения в целом, то я нахожу следующее, как общую их идею: каждому становлению я должен предпосылать некоторое бытие, из которого и через которое событие осуществилось, перед каждым состоянием я должен предполагать другое состояние, перед каждым бытием другое бытие, и я совершенно не могу допустить, чтобы из ничего происходило что-нибудь.

Я предпочитаю остановиться на этом несколько подробнее, разобраться в нем и уяснить, что именно лежит в моих утверждениях. Дело в том, что легко может случиться, что от ясности моих воззрений в этом пункте моего размышления зависит весь успех моего дальнейшего исследования.

Почему, по какой причине состояния предметов в данный момент именно таковы, каковы они на самом деле? – это был вопрос, которым я задался. Я, таким образом, предположил без дальнейшего доказательства и без всякого исследования, как нечто само по себе известное, непосредственно истинное и просто достоверное, – как это и есть на самом деле, в этом я убежден теперь и буду убежден всегда, – я, повторяю, предположил, что они имеют некоторую причину, что имеют бытие и действительность, действительно существуют, не сами по себе, но через посредство чего-то, вне их лежащего. Их бытие я нашел недостаточным для их собственного бытия и почувствовал себя вынужденным ради них принять еще другое бытие вне их. Но почему же я не нашел достаточного наличия тех свойств и состояний; почему я это признал за какое-то несовершенное бытие? Что же может быть в них такого, что обнаружило мне этот недостаток? Дело, без сомнения, обстоит так прежде всего, эти свойства существуют отнюдь не сами по себе, они принадлежат чему-то другому; они – свойства, имеющего свойства, формы оформленного; а нечто, принимающее эти свойства, носитель этих свойств, их субстрат, по употребительному в школах выражению, всегда предполагается для мыслимости этих свойств. Далее, утверждение, что такой субстрат имеет какое-нибудь определенное свойство, выражает состояние покоя, остановку в его изменениях, прекращение его становления. Если же я предполагаю его в процессе изменения, то в нем нет уже более никакой определенности, а есть переход из одного состояния в другое, противоположное, через неопределенность. Следовательно, состояние определенности вещи есть только страдательное состояние, а такое состояние представляет собой несовершенное бытие. Необходима деятельность, которая соответствовала бы этому страдательному состоянию, из которой последнее можно бы было объяснить и посредством которого последнее только и можно бы было мыслить; или, как обыкновенно выражаются, которая содержала бы причину этого страдательного состояния.

Поэтому то, что я мыслил и что вынужден был мыслить, состояло отнюдь не в том, что различные следующие друг за другом состояния природы как таковые воздействуют друг на друга, – что ряд свойств, существующих в данный момент, сам себя уничтожает, а в следующий момент, когда этот ряд уже не существует более, он производит другой ряд, который не есть он сам и который не лежит в нем, и ставит его на свое место, – что совершенно немыслимо. Свойства предмета не производят ни сами себя, ни что-либо другое вне себя.

Деятельная, присущая предмету и выражающая собой истинную его сущность сила, – вот то, что я мыслил и что должен был мыслить, чтобы понять постепенное возникновение и смену тех состояний. Но как же представляю я себе эту силу, в чем ее сущность и каким образом она обнаруживается? Обнаруживается она не в чем ином, как в том, что при данных определенных условиях, сама по себе и сама из себя, она производит определенное действие, именно это, а не какое-нибудь другое, и притом производит его с абсолютной достоверностью и неизменностью.

Принцип деятельности, возникновения и развития в себе и для себя находится, безусловно, в ней самой, поскольку она действительно сила, а не в чем-нибудь вне ее; сила не возбуждается и не приводится в действие она сама себя приводит в действие. Причина того, что она развивается именно этим определенным образом, лежит частично в ней самой, потому что она есть именно эта сила, а не какая-нибудь другая, частично вне ее, в условиях, среди которых она развивается. Два обстоятельства: внутреннее определение силы, через нее самое, и ее внешнее определение, через условия, должны соединиться, чтобы вызвать изменение. Дело в том, что, во-первых, окружающие условия, т.е. покоящееся бытие и существование вещей, не произведет никакого становления, ибо в них самих заключается противоположность всякого становления – спокойное пребывание; во-вторых, всякая сила, насколько она мыслима, всегда безусловно определена во всех своих свойствах, но ее определенность может стать полной только благодаря условиям, среди которых она развивается. Я мыслю только силу, но сила существует для меня лишь постольку, поскольку я воспринимаю ее действие. Бездеятельная сила, которая, однако, все же представляла бы собой силу, а не вещь в состоянии покоя, совершенно немыслима. Но всякое действие вполне определенно, а так как действие есть только отражение, только другая сторона самой деятельности, то действующая сила определяется в ее деятельности, и причина этой ее определенности лежит частью в ней самой как нечто особое и само по себе существующее, частью вне ее, потому что ее собственные свойства могут быть мыслимы лишь как обусловленные.

Вот здесь из земли вырос цветок, и я делаю вывод об образующей силе в природе. Но такая образующая сила существует для меня лишь постольку, поскольку для меня существует этот цветок или другие цветы, или растения вообще, или животные; описать эту силу я могу только посредством ее действия, и она является для меня не чем иным, как чем-то вызывающим это действие, чем-то порождающим цветы, растения, животных и вообще органические тела. Далее, я буду утверждать, что если на этом месте мог вырасти цветок, и притом именно этот определенный цветок, то лишь потому, что здесь оказались налицо все условия, нужные для того, чтобы сделать это появление возможным. Но этим соединением всех условий возможности действительное появление цветка мне отнюдь не объясняется; я вынужден принять еще особую, саму по себе действующую, первоначальную естественную силу, а именно силу, производящую цветы, ибо другая естественная сила при тех же самых условиях, вероятно, произвела бы что-нибудь совершенно иное. Таким образом, я останавливаюсь на следующем взгляде на Вселенную.

Существует одна единая сила, если я рассматриваю все вещи как одно целое, как единую природу; если же я рассматриваю вещи в отдельности, существует много сил, развивающихся по собственным законам и воплощающихся во все возможные формы, на какие они способны; все предметы в природе – не что иное, как эти самые силы в том или ином воплощении. Внешнее обнаружение каждой отдельной силы природы определяется, т.е. становится тем, что оно есть, частично ее собственной сущностью, частично ее собственными внешними обнаружениями, частично обнаружениями всех причин сил природы, с которыми она находится в связи; но в связи она находится со всеми, так как природа – одно целое, все части которого связаны взаимной зависимостью. Всем этим она, безусловно, определяется: если она есть то, что она есть по своей внутренней сущности, и если она обнаруживается приданных обстоятельствах, это ее обнаружение обязательно оказывается именно таким, каким оказывается, и совершенно невозможно, чтобы оно оказалось хоть чуточку иным, чем оно есть.

В любой момент своего бытия природа представляет собой одно целое, все части которого связаны между собой. В любой момент каждая отдельная часть ее должна быть такова, какова она есть, потому что все остальные части таковы, каковы они на самом деле; и ты не можешь ни одной песчинки сдвинуть со своего места, чтобы тем самым не изменить чего-нибудь во всех частях неизмеримого целого, хотя бы, быть может, незаметно для твоих глаз. Но каждый момент этого бытия определен всеми предшествовавшими моментами и определит собой все последующие моменты; ты не можешь представить положение хотя бы одной песчинки в настоящий момент иначе, чем оно есть, не будучи вынужденным представлять иным все бесконечное прошлое позади и все бесконечное будущее перед тобой.

Сделай дальше, если хочешь, опыт с этой крохотной пылинкой, которую ты видишь. Вообрази, что она лежит на несколько шагов дальше от берега. Тогда ветер, принесший ее с моря, должен был быть несколько сильнее, чем он был на самом деле. Но тогда и все предшествовавшее состояние погоды, которым был обусловлен как сам этот ветер, так и сила его, было бы несколько иным, чем оно было, точно также и состояние, предшествовавшее этому состоянию, которым это состояние было определено; и таким образом для всего неограниченного и бесконечного прошлого ты получаешь совершенно другую температуру воздуха, а не ту, которая действительно имела место, и совершенно другие свойства тел, которые имеют влияние на эту температуру и на которые имеет влияние она. На плодородие или бесплодие полей, а через это, и, кроме того, и сама по себе, непосредственно на продолжительность человеческой жизни, эта температура, бесспорно, имеет самое решительное влияние. Как можешь ты знать – ибо где нам не дано проникать в сокровенные тайники природы, там достаточно указать возможности, – как можешь ты знать, что притом состоянии всей Вселенной, которое необходимо для того, чтобы эта пылинка оказалась несколько дальше от берега, не погиб бы от голода, холода или жажды один из твоих предков, прежде чем он произвел сына, от которого ты происходишь? Тогда ты, таким образом, не существовал бы, и не было бы ничего, что ты делаешь теперь или думаешь сделать в будущем, не было бы из-за того, что пылинка лежит на другом месте.

Сам я вместе со всем тем, что я называю своим, представляю собой одно звено в этой цепи строгой естественной необходимости. Было время – так говорят мне другие, жившие в это время, и я сам, размышляя, должен допустить, что такое время действительно было, хотя я и не имею о нем непосредственного представления, – было время, когда меня еще не было, и был момент, в который я появился. Я был тогда только для других, но не для себя самого. С тех пор мое самосознание мало-помалу развивалось, и я нашел в себе некоторые способности и склонности, потребности и естественные желания. Я – существо, определенное во всех своих свойствах и возникшее в некоторый момент.

Я возник не сам по себе. Было бы величайшей несообразностью предположить, что я был, прежде чем я был, чтобы привести к бытию себя самого. Я стал существующим через посредство другой силы вне меня. И через какую же другую, как не через всеобщую силу природы, так как я ведь не что иное, как часть природы? Время моего появления и свойства, с которыми я появился, были определены именно этой всеобщей силой природы; и все формы, в которых с того времени проявлялись и будут проявляться, пока я буду, эти мои прирожденные основные свойства, определены той же самой силой природы. Было бы невозможно, чтобы вместо меня появился другой; невозможно, чтобы этот появившийся в какой-нибудь момент своего существования был бы не таков, каков он есть и будет.

То обстоятельство, что различные мои состояния сопровождаются сознанием, а некоторые из них – мысли, решения и т.п. – даже не представляют собой, по-видимому, ничего иного, как состояния одного только сознания, – это обстоятельство не должно направить мои размышления на ложный путь. Естественный удел растений – правильный, закономерный рост, животных – целесообразное движение, человека – мышление. Почему я должен колебаться признать последнее таким же проявлением первоначальной силы природы, как второе и первое? Ничто, кроме удивления, не может помешать мне в этом; действительно, мышление представляет собой проявление силы природы, гораздо более высокое и сложное, чем определенная форма у растений или произвольное движение у животных; но как могу я позволить какому бы то ни было чувству оказывать влияние на спокойное исследование? Конечно, я не могу объяснить, как сила природы производит мысль; но разве лучше обстоит дело с объяснением формы растений или движения животных? Из одного только сочетания материи выводить мышление – этим безнадежным делом я, разумеется, заниматься не стану; ибо разве в состоянии я, исходя из материи, объяснить образование хотя бы простейшего из мхов? Эти первоначальные силы природы вообще никогда не будут объяснены, да и не могут быть объяснены, ибо они сами представляют собой то, из чего надо объяснять все объяснимое. Надо просто признать, что мышление существует, и ограничиться этим; мышление существует точно так же, как существует образующая сила природы; оно существует в природе, ибо мыслящее существо появляется и развивается согласно законам природы; следовательно, оно существует через природу, В природе существует первоначальная сила мышления, так же как существует первоначальная образующая сила.

Эта первоначальная мировая сила мышления движется вперед и развивается, проявляясь во всех возможных формах, какие только она способна принимать, точно так же, как движутся вперед и принимают все возможные формы остальные первоначальные силы природы. Я представляю собой особое проявление образующей силы, как и растение; особое проявление силы произвольного движения, как и животное; а сверх того еще проявление силы мышления. Соединение этих трех сил в одну силу, в одно гармоническое развило и образует отличительный признак человеческого рода; точно также как отличительный признак растений состоит в том, что они представляют собой проявление одной только образующей силы.

Форма, произвольное движение и мышление не зависят во мне друг от друга, и могут идти врозь. Будь между ними зависимость, я был бы вынужден как свою, так и окружающих меня форму и движения, представлять именно такими, а не иными, потому что они именно таковы; или наоборот, они были бы таковы, потому что я представляю их такими; в действительности же форма, движение и мышление представляют собой гармоническое развитие одной и той же силы, обнаружение которой становится некоторой свободной от внутренних противоречий сущностью человеческого рода и которую можно было бы назвать человекообразующей силой. Во мне просто возникает мысль, и точно также соответствующая ей форма, и точно также соответствующее обеим движение. Я – то, что я есть, не потому, что я это мыслю или этого хочу, точно также я мыслю и хочу не потому, что я таков; но я мыслю и я таков – и то, и другое независимо друг от друга, однако противоречия здесь не получается вследствие наличия одного высшего основания.

Поскольку эти первоначальные силы природы довлеют сами над собой и имеют собственные внутренние законы и цели, постольку уже осуществившиеся обнаружения их, если только эта сила остается предоставленной самой себе и не подавляется другой чуждой и более сильной силой, должны длиться некоторый промежуток времени и описать известный ряд изменений. Что исчезает в тот самый момент, когда появляется, наверное не является обнаружением основной силы, а только результатом совокупного действия нескольких сил. Растение, особое проявление образующей силы природы, развивается, предоставленное себе самому от своего выхода из зародыша до созревания своих семян. Человек, особое проявление всех сил природы в их соединении, идет, предоставленный себе самому, от рождения до смерти вследствие старости. Отсюда продолжительность жизни как растения, так и человека, и различные особенности этой их жизни.

Форма, произвольное движение, мышление, в гармонии между собой, длительное существование всех важных свойств при разнообразных изменениях присущи мне, поскольку я представляю собой одно из существ моего рода. Но человекообразующая сила природы уже обнаруживалась, прежде чем я появился, при всевозможных внешних условиях и обстоятельствах. Эти внешние обстоятельства и определяют особый характер ее деятельности в настоящий момент; в них, таким образом, и лежит причина того, что призывается к действительности именно такой индивидуум моего, т.е. человеческого, рода. Эти самые обстоятельства никогда не могут повториться, потому что тогда повторилась бы сама природа как целое и возникли бы две природы вместо одной; поэтому те самые индивидуумы, которые однажды уже были, никогда вновь не будут. Далее, человекообразующая сила природы в то самое время, когда я уже существую, проявляется при всех в данное время возможных обстоятельствах. Но нет сочетания этих обстоятельств, совершенно подобного тому, благодаря которому я был призван к действительности, потому что тогда мировое целое распалось бы на два совершенно одинаковых и друг от друга независящих мира. В одно и то же время два совершенно одинаковых индивидуума существовать не могут. Но тем самым определяется уже то, чем должен быть я, я – это определенное лицо; и закон, по которому я сделался тем, что я есть, в общем уже найден. Я есть то самое, чем человекообразующая сила, – после того как она была такова, какова была, после того как и вне меня она стала такой, какая она есть, после того как она оказалась в этом определенном отношении к другим противодействующим ей силам природы, – могла сделаться; а так как в ней самой не могут лежать причины никакого самоограничения, то раз она могла сделаться чем-либо, она обязательно должна была этим сделаться. Я таков, каков я есть, потому что при данном сочетании сил природы возможен был только такой, а не какой-нибудь иной результат; и ум, который в совершенстве видел бы все сокровенное в природе, мог бы, познав одного только человека, вполне определенно указать, какие люди когда-либо существовали и какие когда-либо будут существовать; в одном человеке он познал бы всех. Эта моя зависимость от природы как целого и есть то, что вполне определяет как то, чем я был, так и то, что я есть и чем я буду; тот же самый ум мог бы из любого момента моего бытия безошибочно вывести, что представлял я собой перед этим моментом и чем буду после него. Все мои свойства, как настоящие, так и будущие, являются моими свойствами с безусловной необходимостью, и совершенно невозможно, чтобы я в чем-нибудь был иным.

Я имею непосредственное сознание о себе самом как о самостоятельном и во многих событиях моей жизни свободном существе, но это сознание можно хорошо объяснить, исходя из указанных принципов, и вполне согласовать с только что полученными заключениями. Мое непосредственное сознание, восприятие в собственном смысле, не идет дальше меня самого и того, что меня определяет; непосредственно я знаю только себя самого, а что я знаю кроме того, я знаю только путем умозаключений, т.е. точно таким же образом, каким я приходил к заключению относительно сил природы, которые никоим образом не входят в круг моих восприятий. Но я, то, что я называю своим я, своей личностью, я не есть сама человекообразующая сила, но только одно из ее проявлений, и только об этом проявлении имею я непосредственное сознание как о моем я, а не о той силе, о которой я лишь только делаю умозаключение, побуждаемый необходимостью объяснить себя самого. Но это проявление, согласно своему действительному бытию, есть, конечно, нечто выходящее из какой-то первоначальной и самостоятельной силы, и должно быть найдено таким в сознании. Поэтому вообще я нахожу себя самостоятельным существом. На этом же именно основании кажусь я себе свободным в отдельных событиях моей жизни, если эти события являются проявлениями самостоятельной силы, сделавшейся неотъемлемой и безраздельной моей собственностью; я кажусь себе связанным и ограниченным, если благодаря стечению внешних обстоятельств, возникающих с течением времени, а не заключающихся в первоначальных границах моей личности, я не могу делать даже того, что я вполне мог бы по моей индивидуальной силе; я кажусь себе принужденным, если эта индивидуальная сила, благодаря перевесу другой, ей противодействующей, проявляется не в соответствии с собственными законами.

Дай дереву сознание и предоставь ему беспрепятственно расти, раскидывать свои ветви, выгонять свойственные его породе листья, почки, цветы и плоды. Вероятно, оно не станет ограничиваться тем, что оно дерево, и притом как раз этой породы, и притом именно это дерево данной породы; оно посчитает себя свободным, потому что во всех своих проявлениях оно не делает ничего, кроме того, что требует его природа; оно и не захочет делать ничего иного, потому что оно может хотеть только то, чего требует эта последняя. Но пусть его рост задерживается из-за неблагоприятной погоды, недостатка пищи или по другим причинам; оно почувствует, что его что-то ограничивает и ему мешает, так как стремление, действительно заложенное в его природе, не находит себе выхода. Привяжи к чему-нибудь его свободно растущие сучья, привей ему веточку с другого дерева: оно почувствует, что его принуждают к некоторому действию; конечно, его сучья продолжают расти, но не в том направлении, какое приняла бы сама себе предоставленная сила; конечно, оно приносит плоды, но не те, какие требовала его первоначальная природа. В непосредственном самосознании я кажусь себе свободным; размышляя о всей природе, я нахожу, что свобода совершенно невозможна; первое должно быть подчинено последнему, ибо оно должно быть им объяснено.

Какое высокое удовлетворение дает это учение моему разуму! Какой порядок, какая твердая зависимость, какая ясность появляется благодаря ему в системе моих знаний! Теперь сознание не будет чем-то чуждым природе, связь которого с бытием так непонятна; оно в ней – в собственной сфере и даже представляет собой одно из ее необходимых проявлений. Природа постепенно поднимается в определенной последовательности своих порождений. В неорганизованной материи она представляет собой простое бытие; воплощаясь в организованной материи, она воздействует на себя саму: образуя форму – в растении, двигаясь – в животном; а в человеке, в этом высшем и совершеннейшем ее творении, она созерцает и познает себя; она в нем как бы удваивается и из простого бытия становится соединением бытия и сознания.

Как могу я знать о моем собственном бытии и о его состояниях, легко объяснить на основании этой зависимости. Мое бытие и мое знание имеют одну и ту же общую основу: мою природу вообще. Во мне нет никакого бытия, которое в то же время не знало бы о себе именно потому, что оно есть мое бытие. Столь же понятным становится и тот факт, что я сознаю материальные предметы вне меня. Силы, из проявлений которых состоит моя личность: образующая сила, сила движения и сила мышления во мне не представляют собой этих сил в природе вообще, а лишь определенную их часть; и то обстоятельство, что они лишь часть, происходит оттого, что вне меня существует еще много других обнаружений бытия. Из первого можно заключить о последнем, из ограничения – об ограничивающем. Так как я не есть это другое, все же принадлежащее к системе бытия в целом, то оно, следовательно, должно находиться вне меня; к таким умозаключениям приходит во мне мыслящая природа. О моей ограниченности я имею непосредственное понятие, потому что она принадлежит мне самому и лишь благодаря ей я вообще существую; понятие об ограничивающем, о том, что не есть я сам, обусловлено первым, т.е. понятием ограниченности, и вытекает из него.

Итак, прочь те мнимые влияния и воздействия внешних вещей на меня, посредством которых они будто бы сообщают мне знание о себе, знание, которое не заключается в них самих и не может вытекать из них. Причина, почему я воспринимаю что-нибудь вне меня, лежит во мне самом, в ограниченности моей собственной личности; посредством этой ограниченности мыслящая природа выходит во мне из себя самой и созерцает себя саму в целом; в каждом индивидууме, однако, с особой собственной точки зрения.

Таким же образом возникает во мне понятие о подобных мне мыслящих существах. Я, или мыслящая природа во мне, имеет мысли, которые развиваются из нее самой, как частного проявления природы, а также другие мысли, которые не развиваются из нее самой. Так и есть на самом деле. Первые, конечно, являются моим собственным, индивидуальным вкладом в область всеобщего мышления в природе; последние же только выведены из первых как такие, которые должны находиться в этой же области; но так как они только выведены, то они должны находиться не во мне, а в других мыслящих существах; и вот только отсюда прихожу я к заключению о мыслящих существах вне меня. Короче: природа во мне сознает себя саму в целом; но при этом она начинает с моего индивидуального сознания, а от него идет далее к сознанию всеобщего бытия, посредством объяснения по закону основания: это значит, что она представляет условия, при которых только становятся возможными такие формы, такое движение и такое мышление, из какого состоит моя личность. Закон основания есть переходный пункт от того частного, которое заключается в этой личности, к общему, находящемуся вне ее; отличительный признак обоих родов познания состоит в том, что первый представляет собой непосредственное созерцание, второй-умозаключение.

В каждом индивидууме природа видит сама себя с особой точки зрения. Я называю себя – я, а тебя – ты; ты называешь себя – я, а меня – ты; для тебя я нахожусь вне тебя, как ты для меня вне меня. Вне себя я воспринимаю прежде всего то, что ближе всего меня ограничивает, ты -то, что ближе всего ограничивает тебя; исходя из этого, мы идем далее, но различными путями, которые, правда, могут тут или там пересечься, но нигде не идут друг около друга в одном и том же направлении. Становятся действительными, осуществляются все возможные индивидуумы, а потому, следовательно, и все возможные точки зрения сознания. Это сознание всех индивидуумов вместе взятых и образует полное сознание Вселенной о себе самой; никакого другого не существует, ибо только в индивидууме есть полная определенность и действительность.

Высказывание сознания каждого индивидуума достоверно, если только это действительно то сознание, которое мы теперь описываем, ибо это сознание развивается из всего закономерного течения природы, а природа не может противоречить себе самой. Если где-нибудь есть какое-нибудь представление, то непременно должно существовать также соответствующее ему бытие, ибо представления порождаются лишь одновременно с порождением соответствующего бытия. В каждом индивидууме его особое сознание безусловно определено, ибо оно вытекает из его природы. Никто не может иметь других познаний или другой степени их живости, чем он действительно имеет. Содержание познаний индивидуума определяется тем местом, которое он занимает во Вселенной; их ясность и живость – более или менее интенсивной деятельностью, которую может проявить в его лице сила человечества. Покажи природе хотя бы одно проявление человеческой личности, пусть оно кажется каким угодно ничтожным – пусть это будет сокращение какого-нибудь мускула или изгиб волоса, – и она назвала бы тебе, если бы она имела одно общее сознание и могла бы тебе отвечать, все те мысли, которые это лицо будет иметь за все время своего сознания.

Столь же понятным становится при свете этого учения известное явление в нашем сознании, которое мы называем волей. Хотение есть непосредственное сознание деятельности одной из наших внутренних естественных сил. Непосредственное сознание стремления этой силы, которое еще не есть деятельность, потому что оно задерживается противодействующими силами, является в сознании склонностью или влечением; борьба борющихся сил – нерешительностью; победа одной из них – волевым решением. Если стремящаяся сила принадлежит к числу тех, которые являются у нас общими с растением и животным, то в нашем внутреннем существе произойдет разлад: влечение не соответствует нашему положению в ряду предметов, но ниже его, и по известному словоупотреблению вполне может быть названо низшим. Если же эта стремящаяся сила есть вся безраздельно сила человечности, то влечение соответствует нашей природе и может быть названо высшим. Стремление последней силы, мыслимое вообще, можно назвать нравственным законом. Деятельность этой силы есть добродетельная воля, а вытекающее отсюда действие – добродетель. Победа первых, низших сил без гармонии с последней, высшей силой есть отсутствие добродетели; победа первых над последней в борьбе с ней есть порок.

Сила, которая каждый раз побеждает, побеждает обязательно, ее перевес определяется состоянием всей Вселенной. Таким образом, этим самым состоянием безусловно определяется добродетель, а также отсутствие добродетели и порок всякого индивидуума. Укажи природе еще раз на сокращение мускула или изгиб волоса некоторого определенного индивидуума и она, если бы она в целом могла мыслить и отвечать, вывела бы тебе отсюда все добрые и злые дела его жизни от начала до конца. Но из-за этого добродетель не перестает быть добродетелью, а порок – пороком. Добродетельный человек – благородная, порочный – неблагородная и испорченная, однако из состояния Вселенной неизбежно вытекающие натуры.

Существует раскаяние, и оно представляет собой не что иное, как сознание не прекращающегося во мне стремления человечности, даже после того, как оно было побеждено, в связи с неприятным чувством из-за того, что оно было побеждено: беспокойный, но, однако, очень ценный залог нашей более благородной природы. Из того же сознания нашего основного влечения возникает также совесть с ее более или менее значительной остротой и возбудимостью до абсолютного отсутствия ее у некоторых индивидуумов. Неблагородный не знает раскаяния, потому что человечность в нем не имеет даже столько силы, чтобы бороться с низшими побуждениями. Награда и наказание являются естественными следствиями добродетели и порока, производящими новую добродетель и новый порок Дело в том, что от частых и значительных побед присущая нам сила развивается и усиливается; от недостатка же деятельности или от частых поражений она всегда становится слабее. Только понятия: вина и вменение не имеют никакого смысла кроме как для внешнего права. Виновным является тот, и ему его проступок вменяется, который вынуждает общество применять искусственные внешние меры, чтобы воспрепятствовать деятельности его побуждений, вредных для общей безопасности.

Мое исследование закончено, и моя любознательность удовлетворена. Я знаю, что я вообще представляю собой и в чем заключается сущность моего рода. Я – некоторое определенное всей Вселенной проявление естественной силы, определяющей саму себя. Рассмотреть мои особые личные свойства и указать их причины невозможно, ибо я не могу проникать во внутреннюю сущность природы. Но я имею о них непосредственное понятие. Ведь я хорошо знаю, что я такое в настоящий момент; большей частью я могу припомнить, чем я был прежде, и я узнаю, чем я стану.

Воспользоваться этим открытием для моей деятельности – такая мысль не может прийти мне в голову, ибо сам я вообще не проявляю никакой деятельности, но во мне действует природа. Превратить меня во что-нибудь иное, чем то, чем меня сделала природа – заняться этим я тоже не пожелаю, ибо сам себя я вовсе не делаю, но природа делает меня самого и все то, чем я становлюсь. Я могу раскаиваться и радоваться, и принимать благие намерения, – впрочем, строго говоря, я не могу даже этого; все во мне происходит само по себе, если к тому определено, – а я, безусловно, никакими раскаяниями, никакими намерениями не могу изменить хоть самую малость в том, чем я должен сделаться. Я нахожусь в неумолимой власти строгой необходимости; раз она предназначает меня быть дураком или порочным человеком, то я и становлюсь, без сомнения, дураком или порочным; предназначает она меня быть мудрецом и добрым, то я и становлюсь, без сомнения, мудрецом и добрым. Это как не ее, так и не моя ни вина, ни заслуга. Она находится под действием собственных законов, а я – под действием ее законов. Раз я это понял, самым успокоительным становится подчинить ей также и мои желания: ведь мое бытие подчинено ей во всем.

О, эти противоречивые желания! Ибо к чему надо мне скрывать долее тоску, отвращение и ужас, охватившие мое существо, лишь только мне стало ясно, чем окончится исследование? Я свято обещал себе, что склонности не окажут никакого влияния на ход моих мыслей, и я на самом деле сознательно не допустил этого. Но разве я не смею признаться себе, окончив исследование, что результат его противоречит моим глубочайшим и сокровеннейшим стремлениям, желаниям и требованиям? И как могу я, несмотря на ту правильность и полную достоверность доказательств, какой отличается, как мне кажется, мое рассуждение, поверить такому объяснению моего бытия, которое столь решительно противоречит глубочайшим корням этого бытия и той цели, ради которой только я и могу существовать и без которой я проклинаю мое бытие.

Но почему же мое сердце должно скорбеть и разрываться от того, что так хорошо успокаивает мой разум?

В то время, когда в природе ничто себе не противоречит, неужели только человек содержит в себе противоречие? Или, быть может, не человек вообще, но только я и те, кто на меня похож? Или мне следовало не расставаться с той сладкой мечтой, какая была у меня прежде, держать себя в области непосредственного сознания своего бытия и никогда не касаться вопроса о его причинах – вопроса, ответ на который делает меня теперь несчастным? Но если этот ответ правилен, я должен был коснуться этого вопроса; не я его затронул, но его затронула во мне моя мыслящая природа. Я был предназначен к несчастью, и я напрасно оплакиваю потерянную невинность моего духа, которая никогда больше не вернется.

Но прочь отчаяние! Пусть покинет меня все, только бы не покинуло мужество. Ради простой только склонности, как бы глубоко она ни была во мне заложена и какой бы неприкосновенной она мне ни казалась, я, конечно, никогда не брошу того, что вытекает из бесспорных оснований. Но, быть может, я сделал в исследовании ошибку; быть может, я взял не все те источники, из которых его следовало вывести, или односторонне смотрел на них? Я должен проверить исследование, начав с противоположного конца, чтобы иметь для себя лишь один исходный пункт. В чем же, однако, заключается то, что в этом решении столь могущественно отталкивает и оскорбляет меня? Что хотел бы я найти вместо этого? Прежде всего, мне необходимо вполне выяснить себе ту склонность, к которой я здесь апеллирую.

То, что я обязательно предназначен к тому, чтобы быть мудрецом и добрым или дураком и злым, что я не могу ничего изменить в этой определенности, что в первом случае за мной нет никакой заслуги, а в последнем – никакой вины, – вот то, что наполнило меня отвращением и ужасом. Вне меня находящаяся причина моего бытия и всех свойств этого бытия, проявления которой опять-таки определяются другими причинами, внешними по отношению к этой, – вот то, что оттолкнуло меня с такой силой. Та свобода, которая не является моей собственной свободой, но свободой чуждой силы вне меня, да и то только обусловленной, только половинной, – такая свобода меня не удовлетворила. Я сам, т.е. то самое, о чем я имею понятие как о себе самом, как о моей личности, и что в этом учении представляется лишь простым проявлением чего-то высшего, – я сам хочу самостоятельно представлять собой что-либо, сам по себе и для себя, а не при чем-то другом и не через другое; и, как нечто самостоятельное,-я хочу сам быть последним основанием, последней причиной того, что меня определяет. Я сам хочу занимать то место, которое в этом учении занимает всякая первоначальная естественная сила, с тем лишь различием, что характер моих проявлений не должен определяться чуждыми мне силами. Я хочу иметь внутреннюю присущую мне силу; хочу – проявляющуюся бесконечно разнообразными способами, также – как те естественные силы природы, и притом такую, которая проявлялась бы именно так, как она проявляется, без всяких оснований,-просто потому, что она так проявляется, а не как силы природы, проявляющиеся под влиянием известных внешних условий.

Но что же тогда, согласно такому моему желанию, должно быть местом и средоточием этой особой силы, присущей моему я? Очевидно, не мое тело; его я признаю проявлением сил природы, по крайней мере, по его сущности, если не по дальнейшим его свойствам; точно также и не мои чувственные стремления, которые я считаю отношением этих сил природы к моему сознанию; остается мое мышление и хотение. Я хочу свободно хотеть согласно свободно избранной цели; я хочу, чтобы эта воля как последняя причина, т.е. не определяемая никакими другими высшими причинами, могла приводить в движение прежде всего мое тел о, а посредством его и все окружающее меня, и производить в нем изменения. Моя деятельная естественная сила должна находиться во власти воли и не приводиться в движение ничем иным, кроме нее. Так должно обстоять дело; должно существовать лучшее по законам духа; я должен иметь возможность свободно искать это лучшее, пока не найду, и признать его за таковое, когда я найду его; если я не найду его, это должно быть моей виной. Я должен иметь возможность желать это лучшее, просто потому, что я его хочу; и если я вместо него хочу что-нибудь другое, то в этом должна быть моя вина. Из моей воли должны вытекать мои поступки, а без нее не может совершиться ни один мой поступок, потому что не должно быть никакой другой возможной силы, направляющей мои поступки, кроме моей воли. Только тогда моя сила, определенная волей и находящаяся в ее власти, должна принять участие в ходе естественных событий. Я хочу быть господином природы, а она должна служить мне. Я хочу иметь на нее влияние, соразмерное моей силе; она же не должна иметь на меня никакого влияния.

Таково содержание моих желаний и требований. Им коренным образом противоречит исследование, удовлетворившее мой рассудок. Если, согласно первому, т.е. моим желаниям, я должен быть независим от природы и вообще от какого бы то ни было закона, который не я сам себе поставил, то, согласно второму, т.е. исследованию, я представляю собой одно, строго определенное во всех своих свойствах, звено в цепи природы. Вопрос заключается в том, мыслима ли даже вообще такая свобода, какой я хочу и если она должна быть такой, то не лежат ли в самом последовательно проведенном и полном размышлении причины, вынуждающие меня признавать ее действительной и приписывать ее себе, – чем, следовательно, был бы опровергнут результат предыдущего исследования.

Я хочу быть свободным – это, как показано, означает: я хочу сам сделать себя тем, чем я буду. Я должен – здесь заключается то наиболее неприемлемое, а с первого взгляда совершенно нелепое, что вытекает из этого понятия, – я должен, в известном смысле, уже заранее быть тем, чем я сделаюсь, чтобы иметь, таким образом, возможность сделаться таким; я должен иметь двоякого рода бытие, из которых первое содержало бы причину тех, а не иных свойств второго. Если я, имея это в виду, стану рассматривать свое непосредственное самосознание в хотении, то я найду следующее. Я представляю себе разнообразные возможные поступки, среди которых, как мне кажется, я могу выбрать любой, какой захочу. Я мысленно пробегаю их один за другим, добавляю к ним новые, выясняю те или другие в отдельности, сравниваю их друг с другом и взвешиваю. Наконец, я выбираю один из них, направляю соответствующим образом свою волю, и согласно волевому решению следует некоторый поступок. Здесь, представляя себе заранее свою цель, я, безусловно, был уже тем, чем я потом, в силу именно этого представления, действительно стал через желание и поступок. Как нечто мыслящее, я уже ранее был тем, чем я потом в силу этого мышления стал, как нечто действующее. Я делаю себя сам; свое бытие – своим мышлением, свое мышление – мышлением же. Можно даже предположить, что всякой определенной стадии проявления простой силы природы, как, например, в растении, предшествует стадия неопределенности, в которой дано множество разнообразных определенных состояний, принимаемых силой, если эта сила будет предоставлена сама себе. Основа этих различных возможных состояний состоит, конечно, в ней, в ее собственной силе, но не для нее, так как она неспособна к образованию понятий, она не может выбирать, она сама по себе не может положить конец неопределенности; должны быть внешние определяющие причины, ограничивающие ее одним из всех возможных состояний, т.е. делающие то, чего сама она сделать не может. В растении ее определение не может состояться ранее его определения, ибо оно может быть определено только одним способом – своим действующим бытием. В этом причина, что я выше утверждал, что проявление всякой силы должно получить свое полное и законченное определение извне. Без сомнения, я думал тогда лишь о таких силах, которые проявляются исключительно через бытие и неспособны, следовательно, к сознанию. Относительно них вышеприведенное утверждение справедливо без малейшего ограничения; при наличии же интеллекта утверждение это уже не имеет места, и было бы, таким образом, чересчур поспешно распространять его и на эти случаи.

Свобода, которую я требовал выше, мыслима только в интеллектах, и в них она несомненно такова. Но и при этом предположении человек в той же мере, как и природа, вполне умопостигаем. Мое тело и моя способность к деятельности в чувственном мире есть точно также, как в вышеизложенной системе, проявление ограниченных сил природы; и мои природные склонности есть не что иное, как отношения этого проявления к моему сознанию. Простое познание того, что существует без моего участия, происходит при этом предположении свободы точно так же, как и в той системе; и вплоть до этого пункта обе вполне согласуются друг с другом. Но по той системе – вот отсюда и начинается разногласие между обоими учениями – по той системе моя способность к чувственной деятельности остается во власти природы, – именно этой силой приводится всегда в действие, ей и порождена, а мысль постоянно остается при этом только зрителем; согласно же новой системе, эта способность, коль скоро она есть, попадает под власть силы, возвышающейся над всей природой и совершенно освобожденной от действия ее законов, – силы понятия цели, силы воли. Мысль не остается уже более простым зрителем, но от нее исходит само действие. Там существуют внешние, мне невидимые силы, которые кладут конец моей нерешительности и ограничивают одним пунктом мою деятельность, равно как и непосредственное сознание последней – мою волю, точно так же, как они ограничивают саму по себе неопределенную деятельность растения; здесь же я сам, свободно и независимо от влияния всех внешних сил, кладу конец моей нерешительности и определяю себя посредством свободно совершающегося во мне познания наилучшего.

Какое же из двух мнений принять мне? Свободен ли я и самостоятелен, или я сам по себе ничто, а существую только как проявление внешней, посторонней силы? Мне только что стало ясно, что оба эти утверждения недостаточно обоснованы. В пользу первого не говорит ничего, кроме его мыслимости; для второго же я распространяю положение, само по себе и в своей области совершенно правильное, дальше, чем это возможно по его собственной сущности. Если интеллект представляет собой только проявление природы и ничего более, то я совершенно прав, распространяя это положение и на него; но можно ли сказать это об интеллекте – именно в этом и заключается вопрос; на него надо ответить, выводя следствия из других положений, а не предполагать односторонний ответ уже при начале исследования и не выводить из него опять того, что я сам сперва в него вложил. Короче говоря, доказать ни одно из этих мнений нельзя.

Столь же мало решает этот вопрос и непосредственное сознание. Я никогда не могу иметь сознания ни о внешних силах, которые определяют меня по системе всеобщей необходимости, ни о моей собственной силе, посредством которой я, по системе свободы, сам себя определяю. Поэтому, какое из обоих воззрений я ни приму, я приму его не иначе, как просто потому, что я его принимаю.

Система свободы удовлетворяет, противоположная же убивает и уничтожает мое сердце. Стоять холодным и мертвым и лишь смотреть на смену явлений, быть только зеркалом, послушно отражающим пролетающие мимо образы, – такое существование невыносимо для меня, я его отвергаю и проклинаю. Я хочу любить, хочу растворить себя в сочувствии, хочу радоваться и печалиться. Высшим предметом этого сочувствия являлся для меня я сам и то единственное во мне, посредством чего я могу постоянно осуществлять его – мои поступки. Я хочу делать все самым лучшим образом; хочу радоваться за себя, если я сделал что-либо хорошо; хочу горевать о себе, если сделал дурное, но даже это горе будет мне сладко, ибо в нем содержится сочувствие себе самому и залог улучшения в будущем. Только в любви – жизнь, без нее – смерть и уничтожение.

Но тут холодно и дерзко выступает противоположная система и смеется над этой любовью. Я не существую, я лишаюсь способности действовать, когда я это слушаю. Объект интимнейшей моей склонности не что иное, как призрак, бросающееся в глаза грубое заблуждение. Вместо меня существует и действует какая-то чуждая, совершенно незнакомая мне сила, и для меня совершенно безразлично, как она развивается. Пристыженный стою я со своей сердечной склонностью и со своей доброй волей; стою и краснею за то, что я считал в себе самым лучшим, ради чего одного я только и мог быть и что теперь оказывается самой смешной глупостью. Мое святое святых отдано на поругание.

Несомненно, именно любовь к этой любви, интерес к этому интересу и побуждали меня, без участия моего сознания, считать себя без всяких ограничений свободным и самостоятельным, как это было прежде, до начал а этого исследования, повергшего меня в смущение и отчаяние. Несомненно, именно благодаря этому интересу я возвел в степень убеждения такое мнение, которое не представляет собой ничего, кроме моей внутренней склонности и недоказуемости противоположного; именно из-за этого интереса меня и предостерегали до сих пор не стараться выяснять, что такое я сам и каковы мои способности.

Противоположная система, сухая и бездушная, но представляющая собой неисчерпаемый источник объяснений, сама объясняет этот мой интерес к свободе и это мое отвращение к противоположному воззрению. Она объясняет все, что я привожу против нее из моего сознания, и всякий раз, когда я говорю, что дело обстоит так-то и так, она отвечает мне, всегда одинаково сухо и бесстрастно: и я говорю это самое, но я указываю тебе сверх того еще причины, почему это именно так. Ты стоишь, – ответит она мне на все мои жалобы, – когда говоришь о своем сердце, своей любви, своем интересе, на точке зрения непосредственного сознания своего, и ты сам признаешь это, говоря, что являешься высшим объектом твоего интереса. Но относительно этого, однако, известно, как уже было рассмотрено выше, что это ты, которым ты так живо интересуешься, поскольку оно не есть деятельность, но является по меньшей мере влечением, присущим твоей особой внутренней природе. Известно, что всякое влечение, поскольку оно является таковым, возвращается к себе самому и побуждает себя к деятельности; таким образом, становится понятным, почему это влечение должно проявляться в сознании как любовь, как интерес к свободной, своеобразной деятельности. Но если ты перенесешь себя с этой узкой точки зрения самосознания на высшую, обнимающую всю Вселенную – а принять именно такую точку зрения ты ведь себе обещал, – то тебе станет ясно, что то, что ты называешь своей любовью, вовсе не твоя любовь, а чужая тебе любовь: интерес первоначальной естественной силы в тебе сохранить себя как таковую. Итак, не ссылайся в последующем на свою любовь, ибо если даже последняя и может что-либо доказать, то здесь самое предварительное допущение ее неправильно. Ты не любишь себя, потому что ты вообще не существуешь; это не что иное, как природа в тебе, интересующаяся собственным сохранением. Ведь ты без всякого спора допускаешь, что хотя в растении имеется своеобразное влечение расти и принимать определенную форму, однако характер деятельности этого побуждения зависит все же от вне его лежащих сил. На мгновение снабди это растение сознанием; оно с интересом и любовью будет ощущать в себе это свое влечение к росту. Убеди его доводами от разума, что оно само по себе решительно ничего достичь не может, но что мера его проявления всегда определяется чем-то вне его; тогда оно, вероятно, будет говорить то самое, что только что говорил ты; оно будет упрямиться, что простительно растению, но решительно не подобает тебе как высшему, охватывающему мыслью всю природу ее же продукту.

Что могу я возразить против такого представления? Если я отправлюсь в его область, если я приму эту знаменитую точку зрения, обнимающую всю Вселенную, то я, несомненно, должен с краской стыда умолкнуть навеки. Вопрос, следовательно, в том, должен ли я вообще становиться на эту точку зрения или оставаться в области непосредственного самосознания; должна ли любовь быть подчинена знанию или, наоборот, знание – любви. Последнее пользуется плохой репутацией среди умных людей, первое делает меня неописуемо несчастным, так как оно уничтожает меня мной самим. Я не могу сделать последнего без того, чтобы не показаться самому себе безрассудным и глупым; я не могу сделать первого, не уничтожая самого себя.

Но и оставаться между обеими системами, не принимая ни той, ни другой, я тоже не могу; от ответа на поставленный вопрос зависит весь мой покой и все мое достоинство. Но столь же невозможен для меня и выбор между ними; во мне нет ничего, что заставило бы меня решительно остановиться или на одной, или на другой.

Невыносимое состояние неизвестности и нерешительности! И я должен был прийти к нему через лучшее и благороднейшее решение моей жизни! Какая сила может спасти меня от него, спасти меня от меня самого?


Книга Вторая



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©ekollog.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал