Соотношение культурных ландшафтов и региональной идентичности в современной России



страница1/3
Дата02.05.2016
Размер0.55 Mb.
  1   2   3

Ростислав Туровский

Соотношение культурных ландшафтов и региональной идентичности в современной России

Федерализация российского пространства, рост политической автономии его структурных единиц стали мощным стимулом для поиска регионами своей собственной идентичности. В этом процессе культурный ландшафт стал своеобразной подстилающей поверхностью, на которой строилось и продолжает строиться региональное самосознание. Конечно, региональная идентичность не является новым феноменом в отечественной истории, в тех или иных формах она присутствовала всегда, в т.ч. и в периоды максимальной централизации – как естественная обратная реакция на давление центра. Но сегодня идет переосмысление регионами своего прошлого, своих символов, своего места на российской карте. Оно связано с формированием новой федеративной России, в которой децентрализация власти и, неизбежно, культуры стала одним из главных политических факторов.

В своей работе мы попытаемся понять, что происходит с современным культурным ландшафтом в России и как – в его трансформированном политическими катаклизмами виде он ложится в основу идентичности субъектов федерации. Ответим на вопрос, каково соотношение природного ландшафта, культурного наследия – традиции и современных культурных инноваций в структуре региональной идентичности. Разберемся, как ландшафт представлен в региональной символике, в обыденных и полуофициальных формах региональной самоидентификации, в региональных политических движениях.

Современный культурный и политический процесс в России по сути представляет собой новое освоение ее культурного ландшафта. Новое освоение – это и переосмысление, и поиск новых, более адекватных форм, и «чистое» провинциальное творчество. Обретение регионами самих себя происходит посредством культурного ландшафта, через культурный ландшафт и влечет за собой трансформацию культурного ландшафта. Этот процесс находится в фокусе внимания нашей работы. Сразу же оговоримся, что для чистоты эксперимента мы рассматривает только регионы с доминированием русского этнического субстрата, без этнических примесей, являющихся значимым элементом региональной идентичности. В центре нашего внимания – этнически гомогенная часть России, русское пространство и его географическая дифференциация.



Трансформация культурного ландшафта: возрождение или «постсоветизация»?

В начале следует разобраться, как идет трансформация культурного ландшафта в современной, постперестроечной России. Как соотносится возрождение старых форм с инновациями, и какова судьба советского культурного ландшафта. Для начала рассмотрим изменения в топонимике – названиях городов и улиц, поскольку имя – есть основа идентичности. Обратим внимание и на изменения в доминантах ландшафта, каковыми, например, являются памятники.

Итак, была ли восстановительная, возрожденческая тенденция и что с ней сталось? Посмотрев на современную карту, мы увидим небольшой – в масштабе огромной России набор «восстановительных» процедур. Много копий было сломано по поводу возвращения городам исторических названий. Но в сущности восстановлено было не так много, просто бросаются в глаза самые крупные, знаковые решения. Первыми в 1989 г. отмирали названия, данные в память о недавно умерших советских партийных деятелях, - после короткого времени вернули себе традиционные названия Рыбинск-Андропов и Набережные Челны (Брежнев). За ними в 1990 г. последовали Нижний Новгород-Горький, Тверь-Калинин и Владикавказ-Орджоникидзе. Наконец, в 1991 г. вернули себе исторические названия Санкт-Петербург, Екатеринбург, Самара и Сергиев Посад. Как видно, возрожденческая тенденция затронула прежде всего крупные города, исторические центры, глубокая традиция которых ожесточенно сопротивлялась советским попыткам присвоить им новые названия. Остальное было лишь небольшим дополнением тенденции на уровне центров среднего и малого размера. В 1991 г. старинное Пошехонье избавилось от «революционного» окончания Володарск, в 1992 г. традиционные названия восстановили Лиски, Орлов и Шлиссельбург.

По сути перестроечное восстановление традиционной топонимики стало еще одной волной отторжения явных советских деформаций. Однако эти волны были характерны и для более ранних периодов советской истории: вспомним десталинизацию ландшафта и топонимики. Революционное стремление переделать ландшафт всегда сталкивалось с силой традиции, многие названия не выдерживали испытания, не могли пережить конфликта с общественным мнением и уходили в историю. Ведь были у нас на уровне региональных центров не только всем известный Сталинград, но и Молотов, Чкалов, Ворошиловск, не говоря уже о Ежово-Черкесске и переименовании пригородов Петербурга-Ленинграда в Троцк (Гатчина) и Слуцк (Павловск).

Поэтому перестроечное возрождение традиционных топонимов стало еще одной, безусловно – самой мощной волной традиционализации – регенерации культурного ландшафта, которая прошла по стране в 1989-92 гг. Эта волна не могла не затронуть и уровень городских улиц в крупных центрах: стали возвращаться традиционные названия в Москве, Санкт-Петербурге и не только: Нижний Новгород вернул себе Большую Покровскую, а Ростов – Большую Садовую. Однако для понимания глубины процесса полезно сравнить ситуацию в Москве и радикально-националистическом Львове. Центр украинского национализма лихо и без раздумий уничтожил все хоть немного советские названия, заменив их на старинные или новые, но окрашенные в националистические тона. В Москве депутаты Моссовета хотели сделать то же самое, но так до конца дело и не довели. В России быстро сошел на нет подъем традиционалистской пассионарности, началось и продолжается до сих пор снижение общественного интереса к национальному возрождению, которого в сущности и не было за исключением небольшого числа знаковых событий, получивших нейтрально-позитивную оценку общественности.

Проблема любого возрождения культурного ландшафта наталкивается на слоистость русской истории. Традиционный ландшафт после советской трансформации-модернизации стал лишь одним из слоев, который для общественного сознания не является единственно ценным и адекватно воспринимаемым в рамках бытующей ценностной системы. Поэтому советский пласт в культурном ландшафте в России – в отличие от ее последователей на пути коммунистической трансформации - частично законсервировался, стал еще одной своеобразной – дополнительной традицией. Он вошел в плоть и кровь региональной идентичности, ведь до сих пор старшее поколение продолжает использовать «старые», т.е. теперь уже советские названия переименованных городов. Этими же названиями пользуются коммунисты, сохраняющие немалую популярность.

Возрождение старинной топонимики, конечно, происходило в зависимости от радикализма территории, и в каждом случае мы наблюдаем свой итог борьбы «советского консерватизма» с «русским ренессансом». Повторимся, сопротивление и консерватизм сложившегося в 20 веке постреволюционного ландшафта оказались гораздо более высокими, чем можно было подумать вначале. Поэтому на всей территории страны расположился целый архипелаг советского ландшафтного наследия – зримые, хотя и не столь уже навязчивые (иногда просто привычные до незаметности) вкрапления культурного наследия социалистического периода. Это и сохранившиеся на своих местах памятники вождям мирового пролетариата (особенно перед администрациями регионов – сочетание, уже более чем странное), и многочисленные названия населенных пунктов и улиц, особенно заметные на уровне консервативной «одноэтажной России».

Таким образом, возрожденческая тенденция натолкнулась и на открытое сопротивление, и на общественную пассивность, которые особенно заметны в малых и средних городах, где не было активного политического движения. Поэтому, например, из небольших городов вернули себе названия лишь Лиски, Пошехонье и Орлов, во всех случаях по очевидным причинам частного характера. Лискам, конечно, не хотелось носить непонятное имя румынского генсека Георгиу-Деж, весьма странно выглядело сочетание старинного русского имени с «революционной» фамилией в Пошехонье-Володарске, а Орлов предпочел свое гордое «птичье» имя неблагозвучной фамилии революционера Халтурина.

Однако сохранились и законсервировались в советской традиции два крупных областных центра – Киров и Ульяновск. Сегодня это два столичных города-«бутерброда» с отчетливой двойной идентичностью при сохранении на официальном уровне советского названия. Так, в Кирове главная газета носит название «Вятский край», и государственная телерадиокомпания называется «Вятка». Старое название стало не менее употребительным, чем существующее поныне. Ульяновск – город с «полуторной» идентичностью, где официальное «ленинское» название остается в силе, и менять его почти никто не собирается. Однако в названиях газет и предприятий постоянно проскальзывает Симбирск («Симбирские известия», «Симбирский курьер»). Забавно, что одни предприятия используют в своих названиях Ульяновск, а другие – Симбирск. Поэтому здесь «Симбирскспирт» и «Симбирскмука» соседствуют с «Ульяновсксахаром».

Сегодня можно констатировать, что преобразовательная волна на уровне топонимики прошла, став достоянием нескольких лет новых революционных преобразований ландшафта. Волна схлынула, оставив мощный остаточный слой законсервированного советского ландшафта. Впрочем, назвать его остаточным сложно, на внешнем, визуальном уровне он где-то остался доминирующим и даже единственным.

На карте России сохранили о себе память даже иностранные деятели мирового коммунистического движения: пострадал только Георгиу-Деж. Зато в Саратовской области спокойно себя чувствуют города Маркс и Энгельс, странным образом напоминая о Республике Немцев Поволжья. Остались на своих местах Тольятти (восстановление старого имени Ставрополь привело бы к дублированию с уже имеющимся краевым центром) и Димитровград (хотя прилегающий сельский район был и остался Мелекесским).

Не рискуя сильно перегружать текст, все же напомним и о совершенно полном спектре топонимов, отражающих всю советскую историю, за исключением вычищенного из ландшафта еще до краха КПСС сталинского периода. На карте России представлены все наиболее известные фигуры из классического советского пантеона, именами которых был перенасыщен культурный ландшафт, - Ленин, Киров и Куйбышев. Ленинград ушел в историю1, но Санкт-Петербург по-прежнему окружает Ленинградская область (вообще в России область всегда была консервативнее ее центрального города, и периферия спокойно сохранила «устаревшие» названия, как осталась Свердловская область со столицей в Екатеринбурге). Имя Ленина сохранили города Ленинск (Волгоградская область) и Ленинск-Кузнецкий (Кемеровская область).

Самым нейтральным оказался неодиозный и пострадавший при Сталине Киров, с которым возрожденческая тенденция вовсе не боролась. Поэтому Сергей Миронович превосходно представлен в русском культурном ландшафте: областной центр Киров, с которым соседствует Кирово-Чепецк, а также сразу два Кировска – в Ленинградской и Мурманской областях, Киров в Калужской области и Кировград в Свердловской. Нейтрально, как обычный государственный деятель воспринимается и Куйбышев. Самара рассталась с его именем в силу своего статуса и истории, но по соседству остался Новокуйбышевск, а в Новосибирской области был и есть свой Куйбышев. По-прежнему «маркируют» русский ландшафт и более сложные фигуры Калинина (Калининск в Саратовской области) и Дзержинского (Дзержинск в Нижегородской области и город Дзержинский буквально через дорогу от «демократической» Москвы).

Российская топонимика насыщена и представителями всего советского пантеона героев ратного и трудового подвига, а также менее крупными партийными деятелями. Рассматривая карту, можно легко обнаружить на ней имена героев гражданской войны (Чапаевск в Самарской области, Котовск в Тамбовской, Буденновск в Ставропольском крае) и революционных писателей того времени (Беднодемьяновск, Фурманов, Серафимович). На своих местах и другие культовые фигуры – Гагарин, Чкаловск2, а также крупные ученые – Мичуринск (плюс Новомичуринск), Курчатов, Чаплыгин. Советский топонимический архипелаг включает такие названия, как Ногинск, Артем, Кингисепп, Бабушкин, Володарск, Демидов, Лакинск, Тутаев, Чекалин, Рошаль, Сковородино и др. Даже удостоенный аналогичной чести теоретик анархизма Кропоткин по-прежнему имеет «свой» город в Краснодарском крае. «Красивые» старинные названия «со стажем», такие как Богородск, Романово-Борисоглебск, Св. Крест, Спасск, Ямбург, Раненбург, Козлов, а также гордая казачья станица Усть-Медведицкая не сумели вернуть свои имена в историческом споре с советскими названиями3.

Кстати говоря, сохранился на карте страны и Андроповский район в Ставропольском крае. В этом тоже есть свой исторический смысл, все-таки Андропов – культовая фигура для части населения, на географической карте он обыграл и пережил и Брежнева, и Черненко. Правда, волею исторической судьбы сегодня Андроповский район – место производства Coca-Cola.

Низовой уровень топонимики по-прежнему выглядит вполне советским, что только подчеркивает поверхностность возрожденческого процесса. Сельские и городские районы, улицы, поселки, хозяйства сплошь носят свои советские названия, не исключая все центры «ландшафтной революции». Своеобразные символы резкого торможения в перестройке культурного ландшафта – Ленинский район Екатеринбурга, Калининский и Кировский районы Санкт-Петербурга.

Важно отметить, что специальной географии в этом трансформационном процессе нет. Нельзя говорить о неких поясах русского или, напротив, советского традиционализма на карте страны, о зонах, где победила та или иная тенденция. Весь неоднозначный, сложный процесс лег ровным слоем на карту России. Конечно, выделились и поменяли имена центры «демократической революции» Ленинград и Свердловск вместе с Горьким, Куйбышевым и подмосковным по меркам современной «большой» России Калинин4. Но уже на выезде из Москвы начинается Ленинский район – один из ведущих районов Московской области.

Характерно, что все «нейтральные» советские названия полностью сохранились на карте, и речи об их изменении просто не шло. Вполне органично вписался в ландшафт Краснодар, город на порядок консервативнее Екатеринбурга (хотя в Краснодаре есть телекомпания «Екатеринодар»). Не собирается дополнять свое название «старомодным» Вознесенском Иваново, считая это явным излишеством. Не было серьезного стимула к изменению квазитрадиционных и посттрадиционных названий, присвоенных в советское время, но восходящих к более глубокой традиции5.

Итак, «советское сопротивление» оказалось мощным фактором, остановившим восстановительную тенденцию перестроечного периода. Консерватизм и инертность сознания, превращение советской истории в достаточно глубокую традицию стали серьезнейшим барьером на пути диффузии «традиционалистской инновации».

Сейчас вопрос о восстановлении старой топонимики изредка будируется, но тема переименования явно прошла. Есть, например, идея присвоить подмосковному Дзержинскому новое имя Угреша по расположенному здесь старинному монастырю. Время от времени высказывается возмущение тем фактом, что одна из станций московского метро носит имя цареубийцы Войкова. Однако сегодняшняя российская топонимика явно застыла и уже не развивается ни в ту, ни в другую сторону.

Некоторые ситуации просто являются тупиковыми. Ведь есть целые ареалы, отошедшие к Советскому Союзу от других государств и полностью поменявшие свою топонимику. Возвращение к историческим названиям здесь невозможно, поскольку оно будет означать уступку прежним владельцам территории. Самые яркие примеры – это Калининградская область и Карельский перешеек, усыпанные «советскими» именами. Однако в основном эти названия имеют природное происхождение, или связаны с именами, не вызывающими большого отторжения (например, герои войны в Калининградской области). Советск в Калининградской области – это скорее исключение, чем правило, зато карта наших «новых территорий» пестрит нейтральными названиями типа Приморск, Зеленогорск, Светогорск, Полесск, Озерск, Приозерск и т.п.

Хотя, конечно, тема собственно Калининграда жива, и дискуссия вокруг имени этого города является крупнейшим «тестом на разрыв» современного российского сознания. Попытка по известному польскому образцу переименовать экс-Кенигсберг в его русскую кальку Княжгород общественной поддержки не получила, и все опять свелось к противопоставлению двух крайне спорных вариантов – нынешнего и немецкого. Недавно губернатор области В.Егоров в резкой форме выступил против инициаторов голосования на интернет-сайте за переименование Калининграда в Кенигсберг, заявив, что город называется и будет называться Калининградом. Это имя стало символом уже не советской эпохи, а сопротивления «германизации», некой новой «обороны города», актуальной в связи с геополитическими проблемами вокруг анклава. Примечательно, что только сейчас «затерянная» в хитросплетениях пространства и времени Калининградская область начинает решать вопрос о собственной символике: областная администрация объявила соответствующий конкурс.

Любопытной «термидорианской» тенденцией стала «новая красная волна» в отдельных регионах, приведшая к частичному восстановлению советской символики. Особенно заметной эта дереволюционизация – как антитеза ретрадиционализации оказалась в регионах с «красными» губернаторами и сильными позициями КПРФ в законодательных органах власти. Сейчас в поиске левыми новых политических находок она стала основой «красного пиара». Именно сейчас волгоградские коммунисты активно поднимают вопрос о восстановлении «исторического» названия Сталинград, которое, справедливости ради надо сказать, действительно вошло в мировую историю. Существуют серьезные намерения провести по этому вопросу референдум. Довольно характерно и восстановление памятников Ленину: здесь особенно интересен рязанский казус, где памятник вождю на центральной площади был со скандалом демонтирован мэром-демократом во время событий 1993 г., а после прихода к власти коммунистов вернулся на свое законное место.

Итак, на примере топонимики и иных внешних символов мы видим, что коренной трансформации культурного ландшафта в последние 10-15 лет не было. Скорее можно говорить о борьбе двух тенденций – охранительной советской и возрожденческой традиционалистской. Последняя отвоевала себе место под солнцем, но в очень ограниченных масштабах и не стала основой новой региональной идентичности. Не произошло и явного отторжения советского периода, выкорчевывания его пластов. Напротив, он был в значительной степени интегрирован в «неприкосновенный запас» культурного наследия. Например, избавляясь от неуместного имени «Калининград», подмосковный город принял себе имя «Королев» в честь «советского» же деятеля, но связанного не с идеологией, а с мировой славой отечественной науки.

Для того чтобы глубже понять и прочувствовать происходящие сегодня процессы, рассмотрим, как идет насыщение культурного ландшафта новыми – или хорошо забытыми старыми символами. Здесь опять-таки можно говорить о сложной борьбе противоречивых тенденций.

Процессы демократизации способствовали тому, что культурный ландшафт стал интенсивно насыщаться различными новообразованиями. Не будет переоценивать степень общественного интереса к этим явлениям, но сам этот процесс заслуживает особого внимания.

Главную линию в новом насыщении культурного ландшафта символами можно назвать неотрадиционализмом. В сущности вся она обращена в прошлое и именно там черпает свое вдохновение. Однако чистая регенерация старых форм по типу восстановления в Москве храма Христа Спасителя, Казанского собора на Красной площади и Воскресенских ворот уже не является самым ярким символом нашей эпохи. Более активным и интересным процессом стало дополнение культурного ландшафта теми историческими символами, которые не успели или не смогли в него встроить в советскую эпоху.

Здесь, например, особый интерес привлекает деятельность известного скульптора В.Клыкова, проекты которого как раз и способствовали пополнению культурного ландшафта новыми символами, имеющими четко традиционалистский характер. Прежде всего это – памятники Сергию Радонежскому в Городке6 и многострадальный - Николаю Второму в Подмосковье, подвергавшийся нападениям левых экстремистов. При этом В.Клыков в соответствии с известной политической тенденцией попытался органично вплести в «единый и неделимый» русский ландшафт и символы Великой Отечественной войны – памятник маршалу Жукову, комплекс на Прохоровском поле.

Не удалась только третья составляющая, вызвавшая резкое сопротивление коммунистов и непонимание большинства, - восстановление памяти о белом движении. Идея установки памятника адмиралу Колчаку на стрелке в Иркутске, где он был расстрелян большевиками, не нашла поддержки и по-прежнему страшно далека от воплощения. Поэтому В.Клыкову пришлось заняться проектом личного характера – созданием копии храма Покрова на Нерли в родных Мармыжах Курской области.

Неотрадиционалистскую линию отражают и иные многочисленные «новоделы», призванные восстановить или укрепить русское историческое сознание, сделать его частью визуального ландшафта. Сюда конечно же относится строительство храмов в сырьевых районах нового освоения, где советская власть, естественно, ничего подобного не делала. Этот процесс продвигается весьма торжественно, с привлечением спонсорских средств и участием патриарха в освящении храмов, особенно на севере Тюменской области7.

Достаточно активно пополняется новыми символами былых исторических эпох и культурный ландшафт ведущих культурных центров – Москвы и Санкт-Петербурга. Достаточно сказать о питерских памятниках Александру Невскому, Гоголю и Тургеневу, московских – Петру Первому (знаменитое спорное творение З.Церетели), Пушкину и Гончаровой, Достоевскому и др. Усилиями Б.Немцова вброшена идея о восстановлении в Москве памятника Александру Второму, которую поддержал Ю.Лужков8.

Традиционалистски окрашенным обогащением ландшафта занялись и другие российские центры, хотя с заметно меньшей энергией. Так, Ярославль возвел памятник Ярославу Мудрому, а культ П.Столыпина в Саратовской области имел одним из последствий возведение памятника этому видному государственному деятелю и бывшему саратовскому губернатору в его бывшем поместье, также к случаю переименованном в Столыпино.

Советский период также подвергся переосмыслению с точки зрения «вечных ценностей». Так, военная тематика осталась нетронутой и продолжала развиваться, особенно в регионах Курской дуги. Белгородская область построила крупный мемориальный комплекс на Прохоровском поле, а традиционно конкурирующая с ней Курская пытается достроить знаменитый проект А.Руцкого – Триумфальную арку на окраине города. Сейчас не хочет оставаться в стороне и Воронеж. Хотя он не так прославился в годы войны, власти города начали активно выступать за присвоение Воронежу статуса города-героя.

Нельзя не заметить и появление в культурном ландшафте символов, которые в советское время не получили официального признания, став в то же время неотъемлемой частью русской культуры. Вологда восстановила историческую справедливость в отношении Н.Рубцова, поставив ему памятник. Москва увековечила память бардов В.Высоцкого и Б.Окуджавы, клоуна Ю.Никулина9.

Разумеется, в обновляемый ландшафт вошла и память о репрессиях, особенно в виде грандиозного памятника Э.Неизвестного под Магаданом. Повсеместно строятся памятники «афганцам». Однако попытки увековечения памяти белого движения, как уже говорилось, закончились почти ничем (разве что в Иркутске появился сорт пива «Адмирал Колчак»). Не нашли общественной поддержки и «примиренческие» инициативы, в некотором смысле пересматривающие отношение к войне. Достаточно сказать о жестком сопротивлении попыткам создать немецкие мемориальные кладбища в Волгограде и Ржеве (сейчас кипят баталии в Ржеве). Реализовалась разве что инициатива в связи с менее актуализированной в общественном сознании советско-финской войной: в Питкярантском районе Карелии появился Крест скорби в память обо всех погибших, в открытии которого участвовали финские и карельские государственные деятели.

Таким образом, в последние годы, несмотря ни на что, русский культурный ландшафт обрел большую законченность, стал более или менее полноценным и всеобъемлющим в своих визуальных и топонимических формах.

Весьма позитивен и тот факт, что ландшафт все-таки продолжает развиваться, обогащаясь новыми, современными формами, хотя они и сталкиваются со сдержанной реакцией общественности. Наиболее интересным здесь стало творчество питерских авторов, особенно Р.Габриадзе и А.Битова, переосмысливших старые формы на современный лад. Результатом стала целая серия «фантазийных» памятников литературным персонажам – Нос гоголевского майора Ковалева, Чижик-Пыжик на Фонтанке, наконец, пушкинский «заяц-спаситель» в окрестностях Михайловского. Нехарактерно, но небезынтересно выглядит памятник Петру Первому работы М.Шемякина, появившийся в Петропавловской крепости. В Москве определенные аналогии можно провести с творчеством З.Церетели, смешавшего традиционные и современные формы и так или иначе обогатившего культурный ландшафт столицы.

Любопытной формой современного творчества стало и создание памятников популярным литературным персонажам из культовых произведений советского периода. Теперь в Москве на Курском вокзале можно обнаружить памятник Венечке Ерофееву, а в Петушках – его возлюбленной. Петербург счел для себя обязательным памятник Остапу Бендеру. По сути из тени были выведены советские андеграундовые, неофициозные символы, которые теперь удобно расположились в культурном ландшафте. Крайним примером нового творчества стало установление в Ульяновске (Симбирске?) памятника букве «Ë», которую заодно связали с именем Н.Карамзина. Москва тем временем обогатилась спорным памятником детям – жертвам пороков взрослых работы М.Шемякина.

Довольно интенсивное и разнообразное по форме пополнение культурного ландшафта в современный период так или иначе вписывается в возрожденческую тенденцию. Застряв на уровне топонимики, она значительно легче пошла на уровне отдельных культурных символов, вписанных в ландшафт, прежде всего - памятников. Эта тенденция получила разные формы – от прямого восстановления разрушенного в советский период до постмодернистских толкований русской истории и литературы. Жесткое сопротивление встретили только попытки пересмотра итогов Великой Отечественной и Гражданской войны, которые не прошли ни на каком уровне. Не запечатлен в ландшафте и постсоветский пласт, который пока не стал историей и не вызывает уже особого энтузиазма10.

В целом заметно, что новое ландшафтное творчество тяготеет к идеологической нейтральности, избегая лобовых дискуссий11. Сегодня мы имеем дело с «постсоветизацией» культурного ландшафта, специфической политико-культурной агломерацией символов. Произошло его насыщение новыми формами, которые главным образом представляли собой хорошо забытое старое - восстановление или стилизацию старины. Совершенно новых форм оказалось мало в связи с отсутствием новой мощной культурной основы: скорее начались постмодернистские изыски на традиционные темы типа «пушкинского зайца» или буквы «Ë», и разве что несчастных «шемякинских детей» можно назвать полностью инновационным творчеством. При этом разрушение советских форм оказалось также весьма ограниченным. Восторжествовали начала идеологической нейтральности и внешней толерантности, «добрососедства» казалось бы несовместимых форм, отразившие неготовность общества к постоянному воспроизводству идеологического противостояния. По сути, все стороны, «красные» и «белые» получили возможность найти в ландшафте что-то свое и этим удовлетвориться. Характерный образ эпохи – центральная площадь Липецка, которая официально носит двойное название – Ленина и Соборная. Этот ландшафтный коктейль, или, если угодно, синтетический ландшафт является сегодня крайне рыхлой, слоистой основой, на которой строится региональная идентичность.




  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©ekollog.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал