Трансформация повседневности часть первая: креативная эпоха Глава креативный этос Глава креативная экономика



страница1/17
Дата23.04.2016
Размер5.5 Mb.
ТипГлава
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17
Оглавление
Глава 1. трансформация повседневности
часть первая: креативная эпоха

Глава 2. креативный этос

Глава 3. креативная экономика

Глава 4. креативный класс



часть вторая: работа

Глава 5. машинный цех и парикмахерский салон

Глава 6. горизонтальный рынок труда

Глава 7. "профессионалы без галстука на работе"

Глава 8. управление креативностью

Глава 9. искривление времени


часть третья: жизнь и досуг

Глава 10. опыт как образ жизни

Глава 11. большой морф (тирада)

часть четвертая: сообщество

Глава 12. власть места

Глава 13. география креативности

Глава 14. технология, талант и толерантность 3 "Т" экономического развития

Глава 15. От социального капитала - к креативному капиталу

Глава 16. Создание креативного сообщества

Глава 17. взросление креативного класса

Приложение


Глава 1


Трансформация повседневности
Что-то здесь происходит, но вы не знаете что именно — правда, мистер Джонс?

Боб Дилан

Предлагаю мысленный эксперимент. Возьмем типичного человека из 1900 года и забросим его в 1950-е. Затем, в стиле Остина Пауэрса, отправим кого-либо из 1950-х в сегодняшний день. Кто из них испытает больший шок от перемен? На первый взгляд, ответ очевиден. Оказавшись в 1950-х, человек начала XX века был бы ошеломлен изобилием удивительных технических чудес: вместо конных экипажей по дорогам мчатся машины, грузовики и автобусы; в городах гигантские небоскребы закрывают горизонт, а над реками и оливами, которые раньше можно было пересечь только на пароме, высятся огромные мосты; высоко над головой летающие машины переносят пассажиров через континенты и океаны всего за несколько часов, а не дней. И собственном доме путешественника из 1900 года в 1950-е окружило бы множество электроприборов: радиоприемник и телевизор, передающие звуки и даже человеческие образы, холодильник, сохраняющий продукты свежими, стиральная машина, автоматически стирающая одежду, и многие другие. Большой новый супермаркет с его изобилием технологически усовершенствованных продуктов, таких как растворимый кофе или замороженные овощи, которые можно хранить в холодильнике, отменил бы ежедневные походы на рынок. Сама продолжительность жизни значительно возросла бы: многие прежде смертельные болезни теперь можно было бы предотвратить простым уколом или вылечить таблетками. Новизна физической среды, в которой очутился бы этот путешественник во времени — скорость и мощь Обычных машин — могла бы привести его в полное замешательство.

С другой стороны, человек, прибывший из 1950-х, мог бы без особых проблем ориентироваться в современном материальном окружении. Хотя мы и привыкли считать наше время эпохой безграничных технологических чудес, мир, в который попал бы второй путешественник, не слишком отличался бы от его собственного. Он по-прежнему ездил бы на работу на машине. Если бы он отправился на поезде, то. скорее всего, с той же самой станции и по тому же маршруту. Он мог бы сесть на самолет в том же аэропорте. Он мог бы даже жить в похожем загородном доме, только более просторном. На телевидении появилось бы больше каналов, но сам его принцип остался бы неизменным, а некоторые шоу 1950-х можно было бы смотреть в повторе. Этот путешественник сумел бы, или быстро научился, пользоваться нашей бытовой техникой, и даже компьютер с его стандартной клавиатурой не вызвал бы у него особых затруднений. В сущности, за некоторыми исключениями, такими, как персональный компьютер, интернет, CD- и DVD-проигрыватели, банкомат и беспроводной телефон, который можно носить с собой, вся современная техника была бы ему знакома. Возможно, разочарованный темпом технического прогресса, гость мог бы спросить: "Почему мы еще не покорили космос?" или "А где же роботы?"

Если судить только по крупным, очевидным технологическим новшествам, путешественник из 1900 года в 1950-е, несомненно, почувствовал бы более существенные изменения, тогда как другой мог бы запросто решить, что всю вторую половину XX века мы занимались всего лишь усовершенствованием великих достижений его первой половины.

Однако чем дольше гости из прошлого жили бы на новом месте, тем очевиднее становились бы для них более тонкие аспекты перемен. Постепенно технология во всем своем блеске сместилась бы на второй план, и они начали бы замечать, как изменились общественные нормы и ценности, манеры и привычки в повседневной жизни и работе. И здесь их обстоятельства поменялись бы на противоположные. Приспособиться к социальным структурам, к ритмам и стилю повседневной жизни второму путешественнику было бы намного сложнее.

Общество 1950-х во многом напомнило бы служащему начала XX века его собственное. Работая на фабрике, он столкнулся бы там с тем же разделением труда и сходными иерархическими системами контроля. Работая в офисе, он участвовал бы в такой же бюрократической деятельности и продвижении по корпоративной лестнице. Каждое утро он приходил бы на работу в восемь или девять часов и спешил бы уйти в пять вечера, неукоснительно соблюдая границу между работой и частной жизнью. Носил бы он костюм с галстуком. Подавляющее большинство его коллег состояло бы из белых мужчин. Их ценности и служебные отношения остались бы в целом прежними. Женщины, кроме секретарш, на рабочем месте ему встречались бы редко, а с людьми другой расы по работе он не общался бы практически никогда. Женился бы он рано, быстро завел детей, и, скорее всего, до конца жизни оставался бы в том же браке и в той же фирме или на том же предприятии. Он обнаружил бы, что кино и телевидение пришли на смену театральным представлениям в качестве популярного развлечения, однако в остальном свое свободное время он мог бы проводить примерно так же, как и в 1900 году: сходить на бейсбол или на бокс, сыграть партию в гольф. Он по-прежнему оставался бы членом клубов или союзов, соответствующих его социальноэкономическому классу и сохранял бы те же классовые отличия - чего ожидал бы и от своих детей. Темп его жизни определялся бы нормами и ценностями различных организаций. Он вел бы существование "человека фирмы", точное описание которого дали многие авторы, от Синклера Льюиса и Джона Кеннета Гэлбрайта до Уильяма Уайта и Ч.Райта Миллса(2).



Второго путешественника, однако, смутили бы ошеломительные перемены в обществе и культуре, произошедшие за последние пятьдесят лет. В офисе его ожидали бы новые правила, новый график работы и новая форма одежды. Он увидел бы людей, одетых как на отдыхе — в джинсы и рубашки без галстука — и был бы в шоке, узнав, что они занимают ответственные должности. Ему показалось бы, что все приходят на работу и уходят, когда им заблагорассудится. На тех, что помоложе, красовались бы нелепые татуировки и пирсинг. Среди менеджеров были бы женщины и даже представители других рас. Индивидуальность и самовыражение ценились бы больше, чем соблюдение организационных норм — и, тем не менее, наш путешественник заметил бы в этих людях что-то пуританское. Его этнические шуточки вызвали бы недоуменную реакцию. Курить бы ему пришлось на автостоянке, а его привычку выпивать за обедом двойной мартини сочли бы тревожной. Мнения и выражения, которые он всегда высказывал не задумываясь, теперь многие нашли бы оскорбительными. Он бы постоянно страдал от чувства неловкости, не зная, как себя вести.

На улицах этого путешественника ожидала бы немыслимая этническая смесь — огромное количество американцев самого разного происхождения, — которая показалась бы ему странной и, возможно, ненормальной. Он увидел бы необычные пары — людей разных рас или одного пола, носящих жизнерадостное прозвище "геи". Некоторые персонажи были бы ему знакомы — женщина с коляской, делающая покупки, офисный работник, обедающий за стойкой кафе — тогда как другие, допустим, взрослые мужчины в облегающей спортивной одежде, на велосипедах последней конструкции, или полуобнаженные женщины в "бюстгальтерах", на необычных роликовых коньках — выглядели бы совершенно чуждо.

Ему показалось бы, что люди вокруг постоянно заняты, причем не той работой, которую они должны выполнять. Его поразила бы их праздность и, вместе с тем, одержимость физическими упражнениями. Он обнаружил бы в них карьеризм и непостоянство — неужели никто не остается в одной и той же компании больше, чем три года?! — и социальную сознательность с приватностью пополам - что случилось с женскими клубами, ложами ордена Лосей и лигами боулинга?

Таким образом, первому путешественнику пришлось бы адаптироваться к радикальным техническим новшествам, однако второй испытал бы более глубокую, всеобъемлющую трансформацию. Именно второй оказался бы в такой эпохе, когда образ жизни и мировоззрение бесповоротно меняются, когда старый порядок рушится, а изменчивость и неопределенность стано­вятся нормой жизни.



Силы, стоящие за переменами

Что послужило причиной этих изменений? Что случилось между 1950-ми и современностью такого, чего не было в предыдущий период? Ученые и экс­перты высказывают множество теорий наряду с ассортиментом мнений от­носительно пользы или вреда происходящих сдвигов. Одни оплакивают от­мирание традиционных социальных и культурных норм, тогда как другие рисуют радужное будущее, основанное на новых технических достижениях. При этом в одном пункте различные мнения, как правило, совпадают. Боль­шинство авторов склонно видеть в данной трансформации нечто, протекаю­щее независимо от нашей воли. Кто-то жалуется, что отдельные социальные группы навязывают свои ценности обществу в целом; кто-то утверждает, что наши собственные изобретения оборачиваются против нас, оказывая то или иное воздействие. И те, и другие ошибаются.

Общество меняется в значительной степени потому, что мы этого хотим. Более того, эти изменения не являются случайными и хаотичными, как не являются они и таинственным продуктом коллективного бессознательного. Они носят абсолютно разумный и рациональный характер. Логика этих преобразований до сих пор остается скрытой от нас, поскольку сами преоб­разования все еще продолжаются. Однако в последнее время различные и внешне разнородные тенденции начинают выстраиваться вобщую картину. Сейчас мы уже в состоянии выявить базовый принцип, силу, управляющую этими сдвигами.

Этой движущей силой стала человеческая креативность, играющая клю­чевую роль в экономике и обществе. В своих профессиональных занятиях и других сферах жизни мы сегодня ценим креативность как никогда высоко и культивируем ее с особенным усердием. Творческая деятельность — отличительная черта человека как вида — в наше время приобретает невиданный размах. Цель данной книги состоит в том, чтобы выяснить, как и почему это происходит, а также проследить, как этот феномен влияет на общество.

Рассмотрим сначала сферу экономики. Принято считать, что мы живем сейчас в "информационной" экономике или "экономике знания". Однако более существенная истина заключается в том, что современная экономика приводится в действие человеческой креативностью. Креативность — "способность создавать значимые новые формы", согласно словарю Вебстера — превратилась в основной источник конкурентного преимущества. Практиче­ски в любой области производства, от автомобилестроения до индустрии моды, пищевой промышленности и информационных технологий, побеждает в конечном итоге тот, кто обладает творческим потенциалом. Это справедливо для любой исторической эпохи, начиная с этапа сельскохозяйственной революции и вплоть до революции промышленной. Однако только в последние несколько десятилетий мы пришли к ясному осознанию этого факта и начали действовать соответственно. Креативность имеет много измерений и проявляется в многочисленных взаимодополняющих формах. Согласно широко распространенному и ошибочному мнению, креативность ограничивается техническими изобретениями, разработкой новой продукции и созданием новых фирм. Напротив, в экономике наших дней креативность — это масштабная и непрерыв­ная практика. Мы постоянно модифицируем и улучшаем всевозможные продукты, процессы и операции, по-новому подгоняя их друг к другу. Кро­ме того. техническая и экономическая креативность подпитывается взаи­модействием с культурной креативностью и художественным творчеством. Подобная связь очевидна на примере появления абсолютно новых индуст­рии, от компьютерной графики до цифровой музыки и анимации. Для раз­вития различных форм креативности необходима также благоприятная со­циально-экономическая среда. Макс Вебер когда-то указал на то, что протестантская этика обеспечила принципы бережливости, трудолюбия и деловитости, которые легли в основу раннего капитализма. Сходным обра­зом, общая приверженность духу креативности в его множественных прояв­лениях усиливает творческие тенденции, определяющие наш век.

Соответственно, креативность выступает в качестве наиболее ценного товара нашей экономики — не являясь при этом собственно товаром. Кре­ативность исходит от людей. Несмотря на то, что человека можно нанять на работу или уволить, его творческие способности нельзя купить и продать или включить и выключить по желанию. Вот почему, к примеру, мы наблю­даем зарождение новых порядков на предприятиях и в офисах. Если прежде отсутствие дискриминации при приеме на работу было требованием закона, то теперь на этом держится экономическая жизнеспособность компании, поскольку креативность не зависит от цвета кожи, пола или личных предпо­чтений. График работы, корпоративные правила и форма одежды стали бо­лее либеральными, подчиняясь особенностям творческого процесса. Рабо­тодатели, сотрудники фирм и сообщества, где эти фирмы расположены, обязаны поощрять и стимулировать креативность всеми доступными спосо­бами. Неудивительно, что творческий этос выходит за рамки профессио­нальной деятельности, проникая во все сферы нашей жизни.

Одновременно возникли совершенно новые формы экономической ин­фраструктуры, такие как систематические затраты на исследования и разра­ботки, высокотехнологичные интернет-компании и разветвленная система венчурного финансирования, помогающие обеспечить должные условия для креативности и мобилизовать креативно мыслящих людей для работы над перспективными идеями и продуктами. Кроме того, капитализм втянул в свою орбиту таланты различных групп эксцентриков и нонконформистов, прежде исключенных из его экономики. Тем самым был достигнут еще один изумительный результат: маргиналы, принадлежавшие ранее к богемной периферии общества, оказались в самом центре инновационного экономи­ческого развития. Такие новшества в экономике и в работе компаний, в свою очередь, помогли распространить и узаконить соответствующие пере­мены в обществе. Никто больше не считает творческого человека иконобор­цем. Он представляет теперь дух времени.

Анализируя экономические сдвиги, я часто говорю, что в экономике происходит переход от прежней корпоративной системы, опиравшейся на крупные компании, к новой, в которой более заметное место отводится от­дельным людям. Эту точку зрения не следует путать с необоснованным и глупым предположением, будто большие компании отмирают. Неубеди­тельной мне также кажется фантастическая идея экономики, организован­ной вокруг малого бизнеса и независимых "свободных агентов"3. Компа­нии, включая самые большие, по-прежнему существуют, их влияние по-прежнему велико, и, вероятно, они сохранят его и в будущем. Мне про­сто хотелось бы подчеркнуть, что в качестве основного источника креатив­ности люди представляют собой важнейший ресурс новой эпохи. Это имеет далеко идущие последствия — например, для нашей экономики, социаль­ной географии и особенностей различных сообществ.

Часто утверждалось, что в наш век высоких технологий "с географией покончено", и местоположение перестало что-либо значить4. В реальности происходит как раз обратное. Достаточно посмотреть на сами высокотехно­логичные фирмы, сосредоточенные в определенных точках, таких как рай­он залива Сан-Франциско или города Остин и Сиэтл. Место превратилось в главный организующий компонент нашего времени, переняв многие функции, выполнявшиеся ранее фирмами и другими организациями. Исто­рически корпорации играли ведущую экономическую роль в сочетании лю­дей и рабочих мест, особенно благодаря системе долгосрочного найма, при­нятой после Второй мировой войны. Однако сегодня корпорации куда в меньшей степени культивируют своих сотрудников, а последние намного чаще меняют места работы, в результате чего контракт по личному найму приобрел характер более случайный. При таких обстоятельствах именно географическое местоположение, а не корпорация, предоставляет органи­зационную матрицу для сочетания людей и рабочих мест. В современном бизнесе доступ к талантливым и креативным профессионалам является примерно тем же, чем был когда-то доступ к углю и железной руде в стале­литейной промышленности. Им определяется, где будут возникать и развиваться компании, что, соответственно, меняет условия конкуренции между городами. Как сказала однажды Карли Фьорина, генеральный директор Компании Hewlett Paccard, в адрес американского руководства: "Оставьте себе налоговые льготы и транспортные магистрали; нам нужны квалифицированные специалисты"5.

Сами креативные профессионалы, и свою очередь, не просто концентри­руются там, где требуется рабочая сила. Они живут там. где им нравится, и предпочитают центры творческой активности. Креативность всегда цвела пышным цветом в определенных местах — от классических Афин и Рима до Флоренции эпохи Медичи и елизаветинского Лондона и вплоть до Гринвич-Вилидж и района залива Сан-Франциско. Как отметила давным-давно великая урбанистка Джейн Джейкобс, успехом пользуются места многомер­ные и неоднородные - они не обслуживают какую-либо одну промышленную или единственную демографическую группу; их отличает обилие творческих стимулов и креативное взаимодействие6. В своей консультаци­онной практике я часто объясняю ведущим политикам и бизнесменам, что месту необходим человеческий климат — или креативный климат — нарав­не с благоприятными условиями для бизнеса. Такие города, как Сиэтл, Остин, Торонто и Дублин, уловили многомерный характер данной трансфор­мации и стремятся стать не просто центрами технических инноваций и высокотехнологической индустрии, а развитыми креативными сообщества­ми. Если Буффало, Гранд-Рапидс, Мемфис и Луисвилл не возьмут с них пример, их выживание окажется под вопросом.

Фундаментальные общественные формы также меняются под влиянием сил, восходящих к креативному этосу. Буквально во всех аспектах нашей жизни на смену прочным связям, поддерживавшим когда-то структуру об­щества, пришли более слабые отношения. Вместо того чтобы десятилетиями жить в одном и том же городе, мы постоянно переезжаем. Мы ищем не тра­диционные сообщества с их крепкими социальными связями и привержен­ностью семье, друзьям и организациям, а места, где можно быстро завести друзей и знакомых и вести почти анонимную жизнь. Ослабление наших свя­зей с людьми и общественными институтами происходит благодаря увеличе­нию количества отношений и контактов. Как сказал мне один канадский предприниматель из Оттавы, возглавлявший центр трансфера технологий до выхода на пенсию: "Мой отец вырос в маленьком городке и всегда работал на одну и ту же компанию. Вею жизнь его окружали те же четырнадцать че­ловек. Я встречаю больше за один день"7. Жизнь все больше определяется случайными обязательствами. Мы переходим с одной работы на другую с удивительной легкостью и беззаботностью. Если прежде .люди объединялись рамками общественных институтов, формируя групповую идентичность, су­щественной чертой современной жизни стало создание индивидуальной идентичности8. Подобное самоизобретение и переизобретение, часто в ма­нере, отражающей характер нашей креативности, является важнейшим при­знаком креативного этоса.

В новом мире нас определяют уже не организации, на которые мы работа­ем, не церкви, не местные сообщества и даже не семейные узы. Мы делаем это сами, моделируя свою идентичность в соответствии с различными сторо­нами собственной креативности. Другие аспекты нашей жизни — объекты потребления, новые формы досуга и отдыха, меры по организации сообществ и т. д. — выстраиваются уже вокруг этого процесса произведения иден­тичности.

Кроме того, при анализе групповой идентичности в изменившемся ми­ре мы обязаны переосмыслить понятие класса. Мы зачастую склонны классифицировать людей на основании их потребительских привычек, об­раза жизни или, проще, уровня доходов. Например, мы часто уравниваем средний доход и принадлежность к среднему классу. Хотя я считаю эти по­казатели важными признаками класса, они не являются его главными де­терминантами. Класс - это совокупность людей, обладающих общими ин­тересами и склонных думать, чувствовать и вести себя сходно, однако эти черты сходства в корне определяются экономической функцией — тем ви­дом работы, который обеспечивает им средства к существованию. Осталь­ные особенности имеют вторичный характер. И решающее значение для нашей эпохи имеет тот факт, что большее, чем когда-либо, количество лю­дей зарабатывает на жизнь креативным трудом.



Новый класс
Экономическая потребность в креативности отражается в формировании нового класса, который я называю "креативным классом". Около 38 мил­лионов человек, 30% всех работающих американцев, принадлежит к этому классу. Ядро креативного класса составляют люди, занятые в научной и технической сфере, архитектуре, дизайне, образовании, искусстве, музы­ке и индустрии развлечений, чья экономическая функция заключается в создании новых идей, новых технологий и нового креативного содержа­ния. Помимо ядра, креативный класс включает также обширную группу креативных специалистов, работающих в бизнесе и финансах, праве, здра­воохранении и смежных областях деятельности. Эти люди занимаются ре­шением сложных задач, для чего требуется значительная независимость мы­шления и высокий уровень образования и человеческого капитала. Далее, все представители творческого класса — будь то художники или инженеры, музыканты или специалисты по вычислительной технике, писатели или предприниматели — разделяют общий творческий этос, для которого важ­ны креативность, индивидуальные особенности и личные заслуги. Для тех, кто входит в креативный класс, все аспекты и все проявления креативно­сти — технологические, культурные и экономические — взаимосвязаны и неразделимы.

Радикальное отличие между креативным и другими классами заключает­ся в том, за что они получают свои деньги. Представителям рабочего и об­служивающего класса платят, главным образом, за выполнение работы со­гласно плану, тогда как креативный класс зарабатывает деньги, проектируя и создавая что-то новое, и делает это с большей степенью автономии и гиб­кости, чем два другие класса. Разумеется, моя теория имеет свои переход­ные зоны и пограничные моменты. И хотя кто-то может обнаружить недо­статки в моем определении креативного класса и основанных на нем расчетах, я уверен, что оно содержит куда больше точности, чем существу­ющие аморфные определения "работников умственного труда", "символи­ческих аналитиков" или "профессионалов и технологов".

Классовая структура США и других развитых стран является предметом оживленных дискуссий уже более ста лет. Для массы авторов XIX и XX веков центральной темой был подъем, а затем упадок рабочего класса9. Дэниел Белл и другие теоретики середины и конца XX века переместили акцент на развитие постиндустриального общества, в котором произошел сдвиг с про­изводства товаров на предоставление услуг10. Наиболее заметная тенденция современности, наметившаяся еще некоторое время назад — это развитие креативного класса, великого нового класса наших дней.

Причина, по которой современное общество выглядело бы непривычно и странно для нашего путешественника во времени, состоит в потрясающем взлете этого класса. В течение XX века креативный класс вырос в десять с лишним раз, с трех миллионов человек до сегодняшнего уровня; только с 1980 года его численность более чем удвоилась. Приблизительно 15 милли­онов специалистов, более 12% рабочей силы США, принадлежит к его су­перкреативному ядру. Сегодня в США креативный класс численно превос­ходит традиционный рабочий класс, объединяющий тех, кто работает на производстве, в строительстве или на транспорте.

Длительный период XX века стал свидетелем подъема и упадка рабочего класса, численность которого достигла пика (около 40%) между 1920-ми и 1950-ми, прежде чем начать медленно сокращаться до современного объема (около четверти всей рабочей силы страны). Обслуживающий класс, охва­тывающий такие виды сервиса, как персональный уход, общественное пи­тание и канцелярская работа, за тот же промежуток времени постепенно вы­рос, сначала вдвое — с 16% до 30% рабочей силы между 1900 и 1950 годами — превысив затем 45% к 1980 году. В численном отношении сейчас это самый большой класс, включающий около 55 миллионов человек.

Хотя количественно креативный класс уступает обслуживающему, благо­даря своей решающей экономической роли он является наиболее влиятель­ным. При этом он значительно превосходит класс "организационного чело­века", которому посвящена книга Уильяма Уайта, опубликованная в 1956 году. Подобно управленческому классу Уайта, "определившему американ­ский характер" в 1950-е, креативный класс задает нормы сегодняшнего дня. Однако его нормы весьма отличаются: индивидуализм, самовыражение и открытость различиям ценятся больше, чем гомогенность, конформизм и "приспособленчество" организационной эпохи. Далее, креативный класс доминирует в отношении состоятельности и уровня доходов, причем в сред­нем его члены зарабатывают почти вдвое больше, чем представители двух других классов.

Однако жертвы, на которые мы готовы пойти ради денег, весьма отлича­ются от тех, которые требовались от "организационного человека". Очень немногие из нас всю жизнь работают на одну крупную компанию, и мы не склонны ассоциировать себя и свои достижения с теми, на кого мы работа­ем. Мы соразмеряем финансовые соображения с возможностью оставаться собой, работать в собственном графике, выполнять интересную и ответст­венную работу и жить в сообществах, разделяющих наши ценности и прио­ритеты. Согласно одному широкомасштабному опросу среди специалистов в области информационных технологий — сравнительно консервативной под­группы креативного класса, — ответственность и интеллектуальный вызов, гибкий график и спокойная, стабильная рабочая обстановка, характерные для их работы, ценятся больше, чем деньги. Для переворота, произошедше­го в нашей частной жизни, типичны следующие цифры: по переписи насе­ления 2000 года членами "конвенциональной" нуклеарной семьи является менее одной четверти американцев (23,5%); в 1960 этот показатель составлял 45%". Вопреки распространенному мнению, эти кардинальные перемены не свидетельствуют о безответственности, эгоизме и испорченности. Они подкрепляются простой экономической рациональностью. Наша жизнь за­висит от креативности, поэтому мы стараемся культивировать ее, создавая благоприятные условия — так когда-то кузнец заботился о своей кузнице, а фермер о быках, тянувших плуг В мире различных профессий креативность не ограничивается креатив­ным классом. В труде фабричных рабочих и даже самого низкооплачиваемо­го обслуживающего персонала всегда был свой творческий элемент. Кроме того, доля креативности во многих рабочих и сервисных профессиях посто­янно растет — хороший пример дают долгосрочные рационализаторские программы на заводах, использующие как физический труд, так и предложе­ния и идеи работников производства. На базе этих тенденций я могу предпо­ложить, что креативный класс, находящийся пока на стадии формирования, в последующие десятилетия будет продолжать расти, по мере преобразова­ния традиционных экономических функций в более креативные виды заня­тости. Я абсолютно уверен, и попробую доказать это в последней главе дан­ной книги, что ключевой мерой по улучшению условий жизни безработных, малоимущих и социально незащищенных граждан должны стать не про­граммы социального обеспечения или создание неквалифицированных ра­бочих мест и не возврат некоторых производственных профессий прошлого, а использование креативных способностей этих людей плюс справедливая оплата труда и полная интеграция в креативную экономику.

Нарождающаяся эпоха креативности имеет свои темные стороны. В от­сутствии крупного предприятия, гарантирующего стабильность, наше по­ложение куда более рискованно, чем у рабочих и корпоративных служащих организационной эпохи. На работе и дома мы часто испытываем или создаем сильный эмоциональный и психологический стресс. Мы нуждаемся в гибкости, но не имеем времени на вещи, которых действительно хотим. Haшу жизнь наводнили технологии, которые должны были освободить нас от лишней работы.И хотя монополия на креативность не принадлежит креативному классу, он, безусловно, владеет львиной долей соответствующего рынка, тем самым по-новому сегментируя рынок труда и общество. Между кративным н другими классами возникают существенные линии разлома в результате неизбежного столкновения противоречащих ценностей, подхо­дов и желаний. Наше общество, возможно, находится в процессе разделе­ния на два или три отдельных типа экономик, культур и сообществ, которые все больше отдаляются друг от друга по образованию, роду занятий и месту жительства.

Географический центр притяжения в США сместился из традиционных промышленных районов к новым осям креативности и инноваций. Креативный класс сильно тяготеет к крупным городам и регионам, предлагаю­щим разнообразие экономических возможностей, стимулирующую атмо­сферу и множество различных стилей жизни с их инфраструктурой. К ведущим креативным центрам США относятся главные города восточ­ного побережья, такие как Вашингтон, Бостон и Нью-Йорк с его окрестно­стями, а также основные центры высоких технологий — район залива Сан-Франциско, Сиэтл и Остин. Здесь каждый может найти что-либо по вкусу — оживленные городские кварталы, обилие удобств и комфортабель­ные пригородные "ботанистаны" для технарей12. Однако члены нового клacca не обязательно выбирают большие города. Более мелкие, например Боулдер, штат Колорадо и Санта-Фе, штат Нью-Мексико также могут по­хвастаться высокой концентрацией креативного класса, как и менее оче­видные места — Гейнсвилл, штат Флорида; Прово, штат Юта и Хантсвилл, штат Алабама.

Преобразования в экономической географии тесно связаны с классовой идентичностью. Сегодняшний профессионал считает себя не просто корпо­ративным служащим или "организационным человеком", а частью общей креативной массы. Поэтому профессионалы предпочитают стимулирую­щую креативную среду — города, которые гарантируют не только возмож­ности и удобства, но и терпимость к различиям — где они могут проявить себя и утвердиться в своей идентичности. Они покидают старые оплоты рабочего класса и во многих случаях пренебрегают более новыми, но консер­вативными городами "солнечного пояса", все чаще отвергая места, где пре­обладают традиционные ценности и по-прежнему в ходу социальные нормы организационной эпохи. Многие из таких мест остались уже факти­чески без креативного класса.

Одна из наиболее примечательных линий разлома между креативным и другими классами имеет географическую природу. Географические тенденции, о которых я рассказываю в этой книге, не благоприятствуют друж­ным общинам старого образца, какие любят авторы песен, романов и сентиментальных рекламных роликов. Вместе с тем, в последние годы многие авторитетные интеллектуалы выступили с призывом возродить и восста­новить старые формы "социального капитала", свойственные этим сооб­ществам. Подобные попытки бесплодны, поскольку они противоречат экономическим реалиям современности. Сейчас центральной задачей ста­ло развитие новых форм общественных связей, адекватных для креатив­ной эпохи.

Трансформация повседневности

Таким образом, перемены в экономике воздействуют на структуру повсе­дневной жизни. Подъем и упадок новой экономики нельзя назвать причи­ной подобных изменений, хотя они и помогли им проявиться и приобре­сти более заметный характер. Более глубоким и убедительным оказалось влияние 11 сентября 2001 года. Сама трагедия и возникшая вслед за ней уг­роза терроризма заставили американцев, особенно принадлежащих к креа­тивному классу, задать себе отрезвляющий вопрос относительно своей жизни и приоритетов. Феномен, который мы наблюдаем в США и по все­му миру, выходит далеко за пределы высокотехнологичной индустрии или какой бы то ни было так называемой новой экономики: это появление но­вого типа общества и новой культуры — фактически совершенно новый образ жизни. Именно эти сдвиги должны стать наиболее устойчивой чер­той нашего времени. Нас в связи с этим ожидают непростые решения, по­скольку сейчас, когда высвободились силы, позволяющие нам добиваться исполнения своих желаний, перед каждым встает вопрос: чего же мы дей­ствительно хотим?



Последние несколько лет я занимался исследованием меняющихся под­ходов и целей креативного и других классов, равно как и ведущих факторов, определяющих выдвижение новых подходов на передний план. Я провел многочисленные интервью и фокус-группы в США и других странах. Я по­сетил самые разные предприятия и сообщества в попытке выяснить, что там происходит. С помощью своих коллег и аспирантов я углубился в изу­чение статистических корреляций, чтобы найти весомые доказательства в пользу основных тенденций и принципов. С опорой на собранный матери­ал я постараюсь дать описание некоторых параметров наблюдаемой мной трансформации, соответствующих таким фундаментальным категориям человеческого существования, как работа, образ жизни, время и общение. В каждом случае перемены отражают состояние общества, переживающего подъем креативного этоса.
Профессионалы без галстуков на работе
Художники, музыканты, профессора и ученые всегда сами определяли свой рабочий график, одевались в свободной и неофициальной манере и трудились в стимулирующей атмосфере. Они не желали работать по принужде­нию, и при этом работа занимала все их время. С развитием креативного класса подобный стиль работы перестал быть маргинальным, превратив­шись в экономическую норму. Тогда как новая рабочая среда "профессио­налов без воротничка" выглядит, несомненно, более расслабленной, чем старая, в ней на смену традиционным иерархическим системам контроля пришли новые формы самоорганизации, признание и воздействие со сто­роны коллег и внутренние формы мотивации, которые я называю "мягкий контроль". В подобной обстановке мы стремимся работать более независи­мо и с трудом выносим некомпетентность руководства и грубость начальни­ков. Мы отказываемся от гарантии занятости в обмен на самостоятельность. Мы хотим не только приличной оплаты своего труда и навыков, но и воз­можности учиться и развиваться, влиять на содержание своей работы, кон­тролировать свой график и выражать себя как личность посредством про­фессиональной деятельности. Компании всех типов, в том числе самые крупные и известные, стараются приспособиться к этим переменам путем создания креативной рабочей среды, необходимой для творчества. У них просто нет выбора: либо они сумеют создать такие условия, либо зачахнут и сойдут с дистанции.

Опыт как образ жизни
Благодаря своей креативной идентичности, мы испытываем растущую по­требность в образе жизни, построенном на креативном опыте. Нас не уст­раивают прежние жесткие границы между работой, домом и досугам. Если стиль предшествующей организационной эпохи отдавал преимущество конформизму, новый образ жизни благоприятствует индивидуальности, са­моутверждению, терпимости к различиям и стремлению к богатому, разно­стороннему опыту. Дэвид Брукс утверждает в своей остроумной книге "Бо­бо в раю", что новая культура представляет собой смесь буржуазных и богемных ценностей13. Однако мы не просто совместили эти категории: нам удалось полностью превзойти их, так что они утратили всякий смысл. Под влиянием креативного этоса мы сочетаем работу и образ жизни, конструи­руя свою творческую идентичность. В прошлом люди нередко "идентифи­цировали" себя посредством нескольких основных социальных категорий: профессии, место работы и семейное положение (муж, жена, отец, мать). Сейчас они скорее определяют себя через бессистемное множество видов креативной деятельности, как показывают проведенные мной интервью.

Один и тот же человек может быть одновременно писателем, исследователем, консультантом, велосипедистом, скалолазом, любителем электроники, этнической музыки, эйсид-джаза, поваром-любителем, поклонником хоро­ших вин или владельцем мини-пивоварни. В интервью мои собеседники го­ворили, что для них не составляет труда совмещать столько разнообразных интересов и ролей. Подобный синтез является неотъемлемой частью про­цесса формирования уникальной креативной личности. Сегодня практиче­ски невозможно быть нонконформистом, поскольку конформизм перестал быть проблемой. В то же время, однако, такой открытый подход к образу жизни стал причиной глубокого и все увеличивающегося разрыва между креативным классом и другими, более традиционными.



Искривление времени
Люди с креативной идентичностью всегда испытывали и даже культивирова­ли размывание временных границ. Писатели, художники, музыканты, уче­ные и изобретатели часто имеют изменчивый и беспорядочный график, ра­ботая дома и развлекаясь на работе. Сейчас все больше людей усваивает этот стиль. Изменения в методах организации и использования времени остави­ли далеко позади упрощенческие представления о "перерабатывающих аме­риканцах" с круглосуточным, без выходных, режимом работы. Центральное значение имеет более интенсивное использование времени, а не расписание и не количество потраченных часов. Каждую секунду, будь то на работе или на отдыхе, мы стараемся насыщать креативными стимулами и ощущениями. Отсюда полная трансформация нашего восприятия времени. Все давно за­были о прежних временных границах, отделявших один вид деятельности от другого. Фактически мы теперь работаем, когда должны отдыхать, и развле­каемся, когда должны работать. Это происходит потому, что креативность сама по себе является необычной смесью работы и игры, которую нельзя включить и выключить по расписанию. Писать книгу, создавать произведе­ние искусства или новую компьютерную программу нельзя без долгих пе­риодов интенсивной концентрации, прерываемых необходимостью рассла­биться, перезарядиться, обдумать новые идеи. Того же требует разработка новой маркетинговой кампании или инвестиционной стратегии.

Таким образом, в обществе возникают новые принципы структурирова­ния времени — и не только в рамках повседневной занятости, но и в тече­ние жизни в целом. К примеру, профессиональная карьера сейчас имеет тенденцию получать "фронтальную загрузку". Вместо того, чтобы с возрас­том подниматься вверх по корпоративной лестнице, наиболее напряжен­ную и продуктивную креативную деятельность люди часто ведут в молодо­сти, используя свой потенциал развития и физическую энергию в их высшей точке. Между тем, поглощающие время обязанности, связанные с браком и детьми, переносятся на более поздний срок. Недавно впервые за всю историю США средний репродуктивный возраст женщин превысил тридцать лет. В любом возрасте люди продолжают искать новые формы при­менения своих креативных способностей, поэтому к общепринятым кризи­су среднею возраста и смене карьеры в среднем возрасте добавились кризис и смена карьеры "четверти жизни" и "трех четвертей жизни".



Креативное сообщество
Креативные люди всегда тяготели к определенным типам сообществ, таким как левый берег Сены в Париже или Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке. По­добные сообщества дают творческие стимулы, разнообразие и богатый опыт, составляющие источник креативности. В настоящее время нам все больше требуется именно такая среда. Даже если сообщество, на котором мы остановили свой выбор, мало напоминает место, где могла бы жить Гертруда Стайн, оно, как правило, удовлетворяет тем же основным критери ям, то есть помогает выразить и упрочить идентичность креативного человека, обеспе­чивая ему возможность делать свою работу и предоставляя немедленный до­ступ к широкому кругу удобств и удовольствий соответствующего образа жизни. Мы отдаем предпочтение уже не тесным городским кварталам или отчужденным и безликим пригородам, а сообществам, имеющим свою спе­цифику. Такие сообщества характеризуются кратковременными отношения­ми и ослабленными связями, позволяющими нам жить по своему усмотре­нию и практически анонимно, а не так, как предписано традицией.

Чтобы понять эти перемены, их необходимо рассматривать как часть бо­лее масштабных преобразований — как плотно переплетенные элементы единой базовой трансформации, охватывающей все стороны нашей жизни. Данная трансформация — это сдвиг к экономической и социальной систе­ме, основанной на креативности. Многим людям трудно было бы предпо­ложить, что изменения во вкусах, связанных с работой, образом жизни и сообществом, могут зависеть от таких всеобщих экономических перемен. Я утверждаю, что эта зависимость существует.



Идеальное будущее, идеализированное прошлое

Прочитав множество книг и бессчетное количество статей на тему преобра­зований в современном обществе, я пришел к заключению, что по большей части мы теряем время в мнимой и бесплодной полемике. Стороны в этой полемике различаются не больше, чем две стороны одной монеты, пред­ставляя две враждующие мифологические системы, пропитанные устарев­шей идеологией, в равной степени недальновидной и обманчивой.

С одной стороны выступает эклектичная группа аналитиков и коммента­торов, исповедующих утопическую веру в способность технологии излечить практически все болезни экономики и общества. Согласно таким "техно-футуристам", как Джордж Гилдер и Кевин Келли, сочетание новых техноло­гий и свободных рыночных сил непременно избавит нашу жизнь и работу от рутины повседневности и обеспечит нам в будущем свободу и процвета­ние14. Все большее число людей сейчас получает возможность работать фак­тически как "свободные агенты" (по выражению Дэна Пинка), переходя от работы к работе и от проекта к проекту без столкновения с бюрократичес­кой некомпетентностью и бессмысленностью будничной офисной жизни15. Все большее число людей будет вести "виртуальную" жизнь членов интер­нет-сообществ, объединенных общими вкусами. Необходимость самим де­лать покупки или ходить в кино отпадет, когда все необходимое будет доставляться из гигантских интернет-магазинов прямо к нам домой. Мы можем преодолеть ограничения, налагаемые географией, сбежать из суро­вых, грязных, перенаселенных городов и прекратить утомительные поездки на работу и обратно, работая прямо там, где мы находимся16.

Противоположную точку зрения отстаивают те, кто считает, что техноло­гии и свободный рынок, принуждая нас работать быстрее и напряженнее, оставляют все меньше времени на общение и личные интересы, разрушают индивидуальные связи и наносят ущерб городам и сообществам, в которых мы живем. Если техно-утописты идеализируют будущее, подобные техно-пессимисты превозносят прошлое. По мнению Джереми Рифкина и других критически настроенных авторов, неограниченный гиперкапитализм ведет к упадку профессиональной занятости и утрате высокооплачиваемых и на­дежных рабочих: мест17. Хуже того, убеждает Ричард Сеннетт: уничтожение подобных профессий подрывает базу социальной стабильности, оставляя людей на волю случая, разъедая коллективный характер нации и повреждая общественную структуру18. Место работы понемногу превращается в изма-тываюший и дегуманизируюший "потогонный цех для белых воротников" с его хронической сверхурочной работой, полагает Джил.л Фрэйзер19. Куль­туролог Том Фрэнк считает бизнес руководящей и всемогущей культурной силой современности, отмечая, что такие компании, как MTV The Gap ис­пользуют символы альтернативной культуры в качестве механизмов извле­чения прибыли20. Люди, живущие по соседству, города и общество в целом теряют сильное 'чувство общности и гражданский дух, которые когда-то бы­ли источником нашего благополучия, доказывает Роберт Патнэм21. Испы­тывая ностальгию по ушедшей эпохе Организации ветеранов зарубежных войн, лиг боулинга, отрядов скаутов и Малой лиги, Патнэм утверждает, что причина всех наших бед лежит в исчезновении подобных ресурсов "соци­ального капитала".

Несмотря на свои очевидные идеологические отличия, все эти взгляды сходны в том, что некие силы, неподвластные нашему контролю, извне воздействуя на нашу работу, жизнь и сообщество. В результате их защитники недоценивают масштаб и значение текущих социальных перемен. Настаивая на внешнем характере данных процессов, все эти авторы уклоняются от действительно важного сегодня вопроса: почему мы выбираем ту или иную жизнь и работу?

В своем проницательном эссе специалист по истории экономики Пол Дэвид указывает на ограниченность такого рода теорий22. Отнюдь не техноло-гия perse |сама по себе] гарантирует долгосрочный экономический рост. Разумеется, важность технологии неоспорима, но причины роста сложнее и неоднозначнее. Долгосрочное развитие требует ряда постепенно накаплива­ющихся изменений в организационной и институциональной структуре об­щества, на что может уйти лет пятьдесят. Эти изменения не обусловлены тех­нологией; они скорее являются продуктом последовательных модификаций человеческого поведения и общественной организации. Мы как раз прошли через такой процесс социальной адаптации, организационных реформ и смены личных приоритетов. На первый взгляд, эти недавние изменения группируются вокруг новых форм информации и биотехнологии, подобно тому как в промышленной революции, казалось бы, главную роль играли новые машины и новые формы энергии. Однако внимательный анализ по­казывает, что современная трансформация, как и та, что ей предшествовала, обладает более широкой природой.

Глубокие и устойчивые преобразования нашей эпохи коренятся не в тех­нологии, а в обществе и культуре. Поэтому их труднее наблюдать, учитывая, насколько незначительны те мелкие изменения в нашей повседневной жиз­ни, которые в сумме к ним приводят. Эти изменения нарастали в течение многих десятилетий, и только сейчас они выдвигаются на первый план.


часть первая

Креативная эпоха


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17


База данных защищена авторским правом ©ekollog.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал