В. А. Кутырев культура и технология: борьба миров к 95 87 ббк



страница1/10
Дата24.04.2016
Размер2.59 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
В. А. Кутырев

КУЛЬТУРА И ТЕХНОЛОГИЯ:

БОРЬБА МИРОВ
К 95

87

ББК


Кутырев В. А.

Культура и технология: борьба миров

Изд-во________________
Продолжение книги "Естественное и искусственное: борьба миров" (Н. Новгород, 1994), применительно к социальной жизни и судьбе человека как родового существа.

Конец культуры – глобальная проблема XXI века. Главная причина кризиса культуры – ее перерождение в технологию. Показано, что технологизация жизни и культуры есть результат сведения духа к разуму. В условиях постмодернизма культура становится традицией. Ее сохранению отвечает устойчивое общество. Оно является структурной проекцией устойчивого развития, в то время как открытое общество опирается на прогрессизм. Телесная и духовная идентичность человека предполагает систему образования, в которой наряду с наукой воспроизводятся все основные формы его жизнедеятельности. Отвергая бессмертие, автор развивает идею, что ради выживания человечество должно сделать консервативный поворот к Экологии Бытия.

Несмотря на фундаментальный, иногда метафизический подход к вопросам, книга написана понятным языком и может быть интересна не только философам или культурологам.
Издается на средства Российского

гуманитарного научного фонда.

ОГЛАВЛЕНИЕ


Предисловие

2

Гл. 1. Культурный кризис нашего времени

11

6. К экологии Бытия



235

ПРЕДИСЛОВИЕ

В наступившем веке, если не произойдет каких-то чрезвычайных событий, мировой войны или глобальной экологической катастрофы, перед человечеством открывается двойственная перспектива. Либо оно сохранит свою идентичность, "выживет" и будет совершенствоваться как вид Homo sapiens, либо приобретет иное качество, превратится в нечто постчеловеческое, роботообразное. Это раздвоение путей развития просматривается вполне отчетливо. Но прежде чем бесповоротно встать на один из них, люди по своему образу жизни будут – уже начинают – существовать в разных мирах: ориентированном на природу и культуру с одной стороны, и на технику и информацию с другой. Культура организует естественное, опирается на него, технический мир по своей сути – искусственный. Эти миры все больше обособляются и вступают в конфликт друг с другом, между ними идет борьба за влияние, за превращение во всеобщность. Борьба идейная и практическая.

Как о примиряющем идеале в отношениях естественного с искусственным говорят об их коэволюции. В ней видят снятие крайностей консерватизма, призывающего оставить все как есть или даже возвратиться назад и прогрессизма, считающего, что любое явление возникает для того, чтобы скорее исчезнуть, замениться другим. Совместная эволюция, со-трудничество, диалог в самом деле наиболее оптимальный способ взаимодействия между естественным и искусственным как сущностными противоположностями человеческого бытия. Однако чтобы он стал реальностью, надо, учитывая их историю и современное состояние, видеть, какая сторона преобладает, а какая умаляется, какой образ жизни складывается объективно и стихийно, а какой нуждается в сознательной поддержке. В любом случае исходной базой надежды на коэволюцию является убеждение, что исследование противоречий между естественным и искусственным – ключ к пониманию процессов, происходящих как в предметном мире, так и в социуме, с человеком.

Проблеме естественного и искусственного была посвящена наша книга "Естественное и искусственное: борьба миров"1, где обсуждались основные направления экспансии искусственного: становление ноотехносферы как постчеловеческой реальности, космизация Земли, превращение вещей в знаки, предметного мира в виртуальный. Анализировалось ее влияние на формы познания, на представление о смысле и границах творчества, общая трагедия духа в эпоху рационализации мира. Несмотря на разнообразие поднятых вопросов, в целом ракурс работы был экологический. И уже в ходе ее написания, тем более после публикации стало ясно, что если оставаться в рамках экологии, пусть и социальной, достаточно полного представления о причинах экологического кризиса и способах его преодоления достичь не удастся. Кроме взгляда "снизу", на состояние окружающей среды, экономики, техники, нужен взгляд "сверху", на идеалы, ценности и цели, которыми руководствуются люди. Важно видеть и уметь влиять на оба уровня человеческой жизни. Похожую эволюцию, впрочем, проделало все экологическое движение, что особенно наглядно подтверждается изменением тематики докладов Римского клуба. Начавшись с подсчета ресурсов природы и объемов их загрязнения, призывов к прекращению экономического роста, его теоретики пришли к выводу о необходимости считаться с характером духовно-идеальной сферы общества, к признанию, что состояние природы обусловлено культурой и образованием, представлениями людей о смысле жизни, иллюзиями и мифами, в которые они верят.

Самый большой и коварный миф нашего времени, будто для благополучной жизни человечеству не хватает средств и что новые поколения технонауки позволят предотвратить угрожающие ему опасности. Руководствуясь этим мифом как реальностью, современные общества Запада экологическую проблему, если отождествлять ее с загрязнением окружавшей среды, довольно эффективно решают. Отходы хозяйственной деятельности минимизированы, выбросы сокращаются, почву и воду очищают. В то же время усилилось загрязнение, при том "добровольное", непосредственно самого человека – через применение различных пищевых добавок, консервантов, химических, гормональных и биологических препаратов, манипулятивное вмешательство в его телесность и психику. Разрушается мораль, вырождаются образность и искусство, отмирают религиозные чувства. Живое общение, душа подавляются коммуникациями и интеллектом. Формируется отчужденная от живого человека целиком изобретенная искусственная среда, которая стремительно вытесняет и экранирует естественную. Передовые страны Запада, устраняя наружные проявления экологического кризиса лидируют, дальше продвинулись по пути его перерастания в кризис культурно-антропологический. Не случайно в своих самоопределениях они почти исключили из лексикона слова: жизнь, культура, личность, духовность, заменив их на функционирование, цивилизацию, человеческий фактор, интеллект. Вместо общества возникает социтехническая система, в которой люди, сращиваясь с техникой, особенно компьютерной, теряют самих себя, ведут "виртуальное существование". В такой ситуации их надо оплакивать, а не завидовать, заботясь о том, чтобы подобная участь как можно дольше не постигла остальное человечество, а если когда-то постигнет, чтобы это произошло не в катастрофической форме.

Культурно-антропологический кризис является продолжением, углублением или, можно сказать, сублимацией экологического. Это разные стадии общего истощения естественного потенциала человечества, его живой субстанции. Однако отношение к экологическому и культурному кризису неодинаковое. Если сохранением внешней природы, проблемами экологии озабочены почти все, их видят, пытаются решать – теоретически, управленчески, практически, вплоть до создания глобальных систем взаимодействия в масштабах всего мирового сообщества, то о кризисе культуры и человека говорят представители довольно узкого слоя самой культуры, прежде всего "классической", часть философствующей интеллигенции, отдельные критически настроенные личности. Если этот кризис и осознается, то абстрактно, реальных шагов по его решению не предлагается, тем более не предпринимается. Страны, где он проявляется острее всего, считаются эталоном прогресса. Высказанное выше мнение об их "обескультуривании" разделяют или немногие, или его не замечают вовсе, а замечающие не хотят думать о причинах, так как они коренятся в привычном им образе жизни.

Непонимание происходящего зависит от факта, что это происходит с самими людьми. Мы не будем знать, когда нас не будет. Больше того. Задача "выживания" человечества осложняется тем, что выживать хотят далеко не все. Появились "агенты своего врага", открытые сторонники снятия существующего человека и принесения его в жертву дальнейшему ускорению развития цивилизации. Нынешний исторический человек слишком "прост", он не соответствует усложняющейся окружающей реальности. Впервые об этом внятно заговорил, кажется, Ж.Ф. Лиотар. "В технонаучном мире мы подобны Гулливеру: то слишком велики, то слишком малы – всегда не того масштаба. Если смотреть на вещи с этой точки зрения, то требование простоты сегодня кажется воплощением варварства. Разбирая тот же пункт, следовало бы подробнее разработать вопрос о разделении "человечества на две части: одна принимает этот вызов сложности, другая – тот древний и грозный вызов, что связан с выживанием рода человеческого (курсив мой – В.К.). Вот может быть главная причина провала проекта современности, который, напомню тебе, в принципе относится к человечеству в его совокупности."1.

Проект современности, "модерна" это, другими словами, проект эпохи Просвещения, Прогресса, эпохи надежд на торжество Разума, несущего человечеству Благо. Он действительно провалился. Модернизм сменился постмодернизмом, надежды на процветание надеждами на выживание у одних и желанием, фаталистически оправдывая ход вещей, трансформироваться в нечто новое – у других. Второе желание есть желание смерти традиционного человека, хотя так оно обычно не воспринимается. В массовом сознании оно предстает как процесс его дальнейшего развития и даже "гуманизации". Это миф – ответвление от главного мифа о спасительной роли самопроизвольного роста наукотехники и способности человека принять любой вызов любой сложности.

В предисловии не принято излагать содержание книги. Мы хотим только, очертив круг ее проблем и их значение, отметить, что по своему идейному пафосу она направлена (если ставить задачу коэволюции культуры и технологии) на защиту того, что сейчас умаляется и нуждается в поддержке. Мы защищаем культуру от ее внутреннего перерождения в культурологию, для чего необходимо защищать традиции как почву культуры от лишающего ее корней постмодернизма. В традиции воплощаются естественные потребности человека и природные начала социальности, в постмодернизме же в наиболее чистом виде выражены принципы функционирования общества как "логистической" социотехнической системы. Оппозиция между традицией и постмодернизмом прослеживается в мировоззренческих спорах: с одной стороны, глубинная экология, традиционализм и фундаментализм (вплоть до фашизма), а с другой, космизм, сциентизм и технократизм (вплоть до натурофобии). В социальном плане она коррелирует с теориями тоталитарного "закрытого" и либерального "открытого" обществ. Конфликту традиции и постмодернизма, закрытого и открытого обществ мы противопоставляем модель устойчивого общества, являющуюся "стационарным", пространственным воплощением идеологии устойчивого развития, которая принята сейчас мировым сообществом как выражение некоего чаемого способа жизнедеятельности.

Рассмотрение противоречия между культурой и технологией, традицией и постмодернизмом имеет в конечном счете политическое значение. Оно, в частности, позволяет снять налет мистификации с геополитики, в центре которой противостояние Севера и Юга, Запада и Востока, атлантистов и евразийцев. За географическими терминами, какой бы особый смысл им не придавали, несомненно кроется конкретное историческое содержание, ибо какая может быть борьба между Севером и Югом самими по себе? И что за нелюбовь между Востоком и Западом как сторонами, которые определяются противонаправленностью стрелки компаса? Реально в столкновении Севера и Юга фиксируется экономический разрыв между богатыми и бедными странами, а противостояние Востока и Запада связано с судьбой культуры, борьбой ее разных типов. В настоящее время в оппозиции Восток-Запад происходит перегруппировка сил, она трансформируется в противостояние евразийства и атлантизма, становясь в этом качестве все более актуальной. Под знамена евразийства созываются страны, где осталась традиция и сохраняется культура, в том числе западные – Германия, Франция. Атлантизм символизирует полное торжество технологизма, принципа полезности, рынка и открытого общества. Сердце, Heartland евразийского мира – Россия, лидером атлантизма являются Соединенные Штаты Америки. Иначе говоря, Россия – страна всемирного притяжения людей культуры, Америка – идеальный тип чистой цивилизации. В самой России идет борьба между культурой и цивилизацией, в Америке цивилизация как социум вытесняется цивилизацией как техносом. Атлантисты-прогрессисты, либералы и технократы наступают, стремясь установить "новый мировой порядок". Мир патологического богатства, комфорта, рациональных роботообразных людей хочет диктовать остальному человечеству такие условия жизни, чтобы и дальше сохранять свое монопольное положение. Консерваторы-евразийцы в России, странах Азии, ислама – сопротивляются, либо отвергая модернизацию вообще, либо не желая отождествлять ее с вестернизацией. Ищут "третий путь". Мир культуры и духа, людей, причастных к вере и воображению, а не только к программированию, способных к любви, а не только к сексу и онанизму, воспринимающих художественное искусство и признающих различие между добром и злом все больше устаревает, но отступая, борется за выживание. Хочет "устоять".

Существование устойчивого общества возможно в том случае, если изменения природного и социального окружения будут соотноситься с мерой человека, его антропологическими константами (биологическими "традициями"). Это не требует "остановки роста" или "нулевого роста", но предполагает, что скорость перемен не должна превышать скорости нашего приспособления к ним. Соблюдение данного императива может дать надежду на выживание человечества в нарастающем потоке новаций или, если ему суждено превратиться в нечто иное, обеспечить максимально длительный период такого превращения. Этой надежде по видимости отвечает, а по сути противоречит идея бессмертия отдельных индивидов, ибо их смена через смерть является самым глубоким основанием сохранения их родового бытия. Различные проекты достижения индивидуального бессмертия выражают нарастание абиотических тенденций цивилизации. Они должны быть дискредитированы и отвергнуты. Анализируя положение в "высших слоях культуры", мы выступаем против трансформации образования в программирование, к чему ведет его безудержная технологизация, а философии как особой формы духа – в игру ума или прикладную науку. И, наконец, мы считаем, что прогресс дошел до стадии прогрессизма, когда он становится самодовлеюшим и следовательно, абсурдным. Нужно его ограничение, целенаправленное ценностное регулирование. Разум должен быть подчинен Духу как воплощению целостности человека. Эта задача формулировалась еще Кантом.

Условия продолжения культурной истории людей, способы борьбы с Ничто, которым им угрожает абсолютизация техники, общее идейное обеспечение идентичности человека и консервативного поворота в ходе его дальнейшей эволюции – так можно резюмировать тему предлагаемой читателю книги. В XXI веке перед человечеством встала Проблема Экологии Бытия.


Глава I. КУЛЬТУРНЫЙ КРИЗИС НАШЕГО ВРЕМЕНИ

1. Природа и культура

При всем многообразии взглядов на культуру, практически никем не оспаривается ее противоположность природе. Культура "по определению" есть то, что не натура. Она возникает в качестве надприродного способа жизнедеятельности антропоидов, как механизм трансформации их животного бытия в социальное состояние. Это господство над природой – внешней, окружающей человека и внутренней, составляющей его тело. Исходные, базисные элементы культуры были прямо направлены на обуздание зоологических побуждений и стихийных реакций членов первобытного стада. Тотемы, табу, заповеди религии, нормы морали, предписания права – все эти специфически культурные формы регулирования страстей, желаний и поведения индивидов в обществе. "Культура, – как однажды сказал А.М. Горький, – это организованное разумом насилие над инстинктами". Благодаря ему, а также другим, более тонким формам воздействия на природу, человекоподобные существа приобрели образ человека и стали людьми.

Возникновение надприродного способа деятельности не исключает, однако, из культуры природных факторов и их содержание, качество далеко не безразличны для ее состояния. Достаточно сравнить быт, обычаи, представления о красоте у народов, живущих за тысячи километров друг от друга, но в похожих природно-географических условиях, например, на Кавказе и в Гималаях, чтобы увидеть иногда просто поразительное их сходство и, напротив, резкое отличие от народов, живущих совсем рядом, но в долине или предгорной пустыне. Влияние природных условий и телесных потребностей человека на развитие культуры фундаментально, оно прослеживается от способов производства предметов труда, до особенностей духовной жизни, ценностей и строя чувств индивидов. Имей мы, как разумные существа, другую телесную организацию, иные формы питания и размножения, у нас были бы другие формы самовыражения и регулирования взаимоотношений. Культура есть человеческая деятельность по преобразованию природы вплоть до ее превращения в "свое другое", в нечто искусственное, но почвой, материалом такого превращения являются природа, естественное. Культура существует вопреки и благодаря природе. Сохранение обеих сторон данного противоречия – условие сохранения человеческого характера культуры, а может быть ее как таковой вообще.

Взаимоотношения природы и культуры историчны и сам тип культуры, ее судьба зависит от способов разрешения противоречия между естественным и искусственным. В предельно общем виде, в его развитии можно выделить три этапа: 1) когда природа предопределяет содержание культуры, отражающей прежде всего потребность в приспособлении к ней, страх перед ее силой; 2) когда в культуре сознательно ставятся цели борьбы с природой, достижения максимальной свободы от нее; 3) когда искусственное довлеет над природой и человечество переживает экологический кризис, одним из проявлений которого становится превращение культуры в нечто машинообразное, "постчеловеческое" или ее гибель – вслед за природой. Эти этапы коррелятивны общинно-аграрной, индустриальной и пост(супер)индустриальной эпохами существования человечества. В "терминах культуры" они чаще всего квалифицируются как традиционная, модернистская и постмодернистская эпохи.

Практическое состояние данного противоречия отражалось и отражается – здесь материалистическое понимание истории сохраняет свое значение – в духовной жизни людей, их мифах, философских учениях и научных теориях (если за практику принять теоретическое, то его отражением будет метатеория – рефлексия). Все древние объяснения происхождения человека связывают это событие с природой. "Огонь, став речью, вошел в рот. Ветер, став дыханием, вошел в обе ноздри. Солнце, став зрением, вошло в оба глаза. Страны света, став воздухом, вошли в оба уха. Травы и деревья, став волосами, вошли в кожу. Луна, став мыслью, вошла в сердце" – повествует древнейший памятник человеческой культуры Упанишады. У колыбели западных народов, в греческой философии происхождение вещей тоже объяснялось четырьмя природными сущностями – землей, водой, воздухом и огнем. Это объяснение дошло до эпохи Возрождения, когда квинт-эссенцией (пятой сущностью) мира стали считать человека. Воплощая в себя Вселенную, он представал как ее "микрокосм". Линия отождествления сущего с природой была достаточно сильна и в Новое время. Фундаментальный труд знаменитого энциклопедиста Европы П. Гольбаха имел название "Система природы", несмотря на то, что в нем, наряду непосредственно с природой, рассматривались проблемы общества, человека, религии, морали и т.д. Исходя из сложившегося к тому времени состояния сознания, их признавали "превращенной природой", ее специфической формой. Так, по крайней мере, представлялся мир людям науки, настроенным в основном атеистически. Если для неверующих все было Природой, ее проявлениями, то для верующих все было Богом, его творением. Бог, согласно Библии, существо сверхъестественное, однако человека он слепил из глины, во взаимодействии с естественным. "Бог создал мир из ничего, но материал все время чувствуется" (Поль Валери). Природное непременно "участвовало" в материальном и духовном бытии человека, иногда угрожая прорвать оболочку культуры, особенно в ранних обществах, где она была тонкой.

По мере развития знаний и умений, со становлением машинного производства, в духовной сфере нарастал пафос отрыва от естественного, преодоления его. На первый план выходят легенды о героях-богоборцах и обманщиках природы. Прометей, один из рядовых персонажей греческой мифологии, в Новое время превращается в символ прогресса и человеческого могущества. Философских и научных трудов, в которых бы необходимость сохранения природы в период промышленной революции практически не пишут. Наоборот, в качестве основной ставится задача сделать человека хозяином природы. В художественной литературе воспевают путешественников, авантюристов, покорителей сердец и мира. Фигуры Руссо, Торо, Толстого, призывавших к возврату в природу, возвышаются одинокими утесами в волнах будущего моря идей о ее преобразовании. Романтизм, как направление, в котором природа обретает какую-то самоценность, был выражением своеобразной исторической ностальгии по теряющей влияние на духовную жизнь человека естественности и стоял на втором плане художественного процесса. В целом, хотя значение природы в жизни человека, его связь с судьбой людей не отвергается, вектор духа, вслед за вектором предметной деятельности, поворачивается в сторону искусственного, а возникший в разгар индустриальной, модернистской эпохи авангардизм можно считать художественным выражением принципиального сдвига в ориентации культуры с существующего и рожденного на изобретаемое и сотворенное.

Отрезвление от эйфории побед над природой наступило вместе с достижением пика индустриального развития человечества, с его переходом в пост, а точнее, супериндустриальную стадию, когда заговорили о глобальных проблемах, об угрозе всему живому на планете и экологическое движение стало, пожалуй, самым влиятельным в обществе. Вместе с тем, существо экологической проблемы до сих пор видят в загрязнении окружающей среды отходами хозяйственной деятельности, а задачу экологии в том, чтобы предотвращать его распространение и очищать, восстанавливать то, что нарушено (сохранить Байкал, реанимировать Волгу, сократить выбросы фреонов, вовремя обезвреживать источники радиации и т.п.). Это "экология последствий", не объясняющая причин такого положения и следовательно не способная его исправить. Она не доходит до целостного, философского взгляда на человеческую жизнедеятельность и не учитывает, что состояние природы и состояние культуры взаимообусловлены. Они обе терпят поражение от экспансии техники, хотя в разных формах. Но если, так или иначе проблема сохранения природы в центре внимания, то применительно к культуре вопрос этот остается в тени, его осмысление не выходит за рамки искусствоведения, либо другой отдельной отрасли культурологии. Когда же говорят об экологии культуры в целом, то под ней подразумевается бессодержательно поверхностная аналогия с социальной экологией. "Надо сохранять природу" – призывают участники зеленого движения. Соответственно утверждается: "надо сохранять культуру". Значит, берегите старые вещи, построенные здания, написанные книги и нарисованные картины. Беречь их, разумеется, надо, хотя не все, а главное, как сделать, чтобы они появлялись и сейчас, и потом, чтобы культура жила, для чего важно понять, что с ней происходит в условиях начала XXI века, когда меняется само представление о ней. В условиях, которые принято характеризовать как постмодернизм.

2. Исправление имен: культура

"Насекомые бывают с крыльями, с 4-мя крыльями, засушенные, прыгающие и ползающие, нарисованные тонкой кисточкой тушью, а также угодные Императору, когда он разглядывает их сквозь особое стекло". У современного человека эта древнекитайская классификация вызывает снисходительную улыбку. Она не удовлетворяла уже Конфуция, побудив его высказать мнение, что мир вещей не совпадает с миром слов. Развиваясь, эти миры могут так разойтись, что понятия перестают отвечать своему назначению и под именем одной вещи оказывается другая, новая, вплоть до антиподов. Перемены в вещах и их названиях происходят по разным законам. Людям, если они хотят совершать благородные поступки, надо приводить значения слов в соответствие с вещами. Специально эта задача вменялась в обязанность мудрецам и правителям, которые время от времени должны заниматься "исправлением имен".

"Культура бывает материальная, идеальная, это социальная деятельность особого типа или уровень развития личности, а также все, что создано людьми или то, что находится в ведении Министерства культуры и показывают по каналу телевидения под попечительством Президента". Таковы примерно определения культуры, которыми заполнены самые серьезные книги и журналы в конце XX столетия. Познакомившись с ними, да узнав, что есть еще более 300, Конфуций наверняка бы впал в уныние и разочаровался в прогрессе. Если, конечно, его предварительно не убедить, что теперь это считается нормальным и называется плюрализмом.

Если порок возводить в добродетель, то прогресс в самом деле налицо, однако обилие бессвязных, произвольно пересекающихся или рядоположенных подходов к предмету перестает быть безобидным, когда надо принимать решение. Нельзя делать все сразу и на практике так или иначе приходится на чем-то останавливаться, выбирать, отбрасывать, придавать неодинаковый вес тому или иному признаку. На этом этапе плюрализм превращается в препятствие, затрудняя понимание, куда направлены процессы и каков будет результат. Он становится своеобразным теоретическим загрязнением мира, вызывая потребность в разборке накопившихся завалов мысли. Копрофагия, увы, необходимая предпосылка плодотворного философствования.

В бинарной логике естественного языка у любых понятий есть, минимум, два значения: "тесное", узкое, точное – сущностное и широкое, сфера предельного распространения и опыления им других – явленное. Между ними различные промежуточные состояния. Задача философской рефлексии в том, чтобы соотнося слова с реальностью, очертить границы тождественности предмета самому себе, прослеживая как он менялся и меняется – выявлять условия его зарождения, этапы развития и перехода в "свое другое" – смерть. Тогда возникает понимание, раскрывается общий смысл имени, оно становится содержательным, а само теоретизирование гибким, живым. В противном случае это сортировочное мышление, о котором справедливо было сказано, что оно "не мыслит", в информационно-компьютерном мире весьма распространенное, однако не отменяющее необходимости хотя бы попыток выяснить суть того или иного вопроса.

Совсем недавно в центре внимания гуманитарно ангажированной философии была тема гибели природы, экологического кризиса человечества. Сейчас она отодвинута в сторону, опущена на нижние этажи общественного интереса, ближе к теориям среднего уровня и практике. "Высокая мысль" озабочена судьбой культуры, негативными явлениями в ее развитии. Признание кризиса культуры своего рода штамп на пропуске в сферу элитарного философствования. На этом, правда, единомыслие кончается, что неудивительно в виду неопределенности в определении культуры, подавляющей главный, специфирующий смысл данного понятия. Кризис какого-то феномена связан обычно с тем, что он умаляется, сокращает свое влияние. Здесь парадокс в том, что на фоне преобладающего убеждения в кризисе, понятие культуры не только не сужает своего объема, но распространяется на все новые и новые области сущего. Можно говорить о настоящей культурной экспансии.

В отечественной литературе начиная с 80-х годов стали укрепляться взгляды, в которых культура отождествляется с любой разумной деятельностью, а ее результаты со "всей суммой человеческих достижений". Фактически она приравнивается к обществу и история трактуется как история культуры. Более того, культура определяется как "адаптивно-адаптирующая система" и в этом качестве выступает синонимом искусственного мира в целом. Есть три реальности: неорганическая природа, живая природа и культура. На этом универсализация культуры не остановилась. Передовые отряды культуртреггеров, вторгаясь в границы естества, стали усматривать ее за пределами искусственного. "Ошибочна сама антиномия "культуры и жизни": "жизнь" не есть нечто "естественное", предшествующее "культуре", а "культура" не является искусственной клеткой, в которую "жизнь" насильственно загоняется. "Жизнь" – это есть воплощенная культура (курсив мой – В. К.), поскольку всегда управляется теми или иными культурными ценностями, строится и разыгрывается по тем или иным культурным "сценариям"... Подобно тому как луковица состоит из собственной кожуры, так и жизнь "состоит" из культуры"1. Как видим, предлагается считать что не жизнь выражает себя в культуре, а культура выражается и оформляется жизнью. Культура – субстанция, а жизненные отношения, несомненно включающие в себя естественные компоненты – акциденция. В другом, пожалуй даже более распространенном варианте, культура универсализируется через отождествление с информацией. В дискуссиях об информации победила, как известно, точка зрения наделяющая ее, наряду с веществом и энергией, атрибутом всеобщности, вследствие чего культура входит в синонимический ряд с материей.

О каком кризисе культуры в таком случае можно вести речь, если ею становится все? Вопрос законный, но риторический. Именно в том и кризис, что когда понятие обозначает все, оно не означает ничего или нечто другое. Относя к культуре любое созданное человеком нечто и одновременно все плотнее окружая себя искусственной средой, замуровываясь в ней, мы начинаем через эту призму рассматривать остальное сущее, в том числе себя2. После чудовищного количества споров о том, что такое реальность, в качестве высшего достижения современной мысли родилось мнение, что это отходы, своеобразное загрязнение пространства-времени. Так заявляют многие логики, математики, физики-теоретики и другие представители переднего края науки. Но чистое пространство-время есть Мысль. Следовательно материя, включая в себя все живое, природу и человека как естественное существо, предстает проявлением мысли, но не Бога, как раньше (профессиональным ученым для своих моделей он не нужен), а мыслью и из мысли созданной искусственной реальности техногенного мира – "культуры". Не ноотехносфера результат и продукт природы, а природа продукт и следствие ноотехносферы. Так происходит "переворот миров", а культура здесь – пустое слово, гуманитарная упаковка техники и технологии. В силу своей пустоты оно маскирует потерю ею специфики как конкретной эволюционной формы человеческого духа. Универсализация культуры через отнесение ко всему что угодно в действительности является выражением ее дезинтеграции и утраты самой себя.

Хотя, конечно, не до конца. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Есть еще и природа, есть и культура. Но угрозы нарастают и чтобы определить их подлинный источник, надо опять-таки решить, в чем ядро, сердце, идентичность культуры, каково ее место в человеческой истории. Для этого лучше обратиться к эпохе, когда понятие культуры только рождалось и не было затемнено последующими напластованиями. Культура существовала тысячелетия, но "век культуры" – XIX, это век открытия и расцвета "наук о культуре", культурной антропологии и философии, осознания ими своей нетождественности материализму и сциентизму. Он символизируется именами В. Дильтея, М. Вебера. Претендуя на "исправление имени" культуры через разрешение противоречия между ее универсальной распространенностью и почти столь же универсальными утверждениями о кризисе, целесообразнее всего оттолкнуться от М. Вебера, объяснявшего капитализм, да и всю историю "духом времени", определяющим реальное поведение людей, то есть культурой.

Согласно его взглядам, в качестве идеальных, хотя и "распределенных" по оси истории, можно выделить 4 типа социальных действий: аффективные, традиционные, ценностно-рациональные и целе-рациональные. Первые два господствуют в первые тысячелетия существования человечества, в эпохи дикости и варварства, когда регуляторами отношений были племенные мифы, тотемы, табу, обычаи предков. Это социальные, но докультурные формы объединения людей. Культура в собственном смысле слова возникает с распадом жесткой, "стадной" коллективности и появлением индивидуальности, "персоны", переходом от аффектно-нормативного к нормативно-рациональному регулированию отношений. Нормативно-рациональное регулирование является уже ценностным, ибо мотивация поступков в нем вытекает из противоречивого единства природных, естественных импульсов, животных инстинктов с одной стороны, и требований, диктуемых условиями труда и социальности с другой. Вместо родовых табу и тотемов регулятором поведения становится "внутренний мир" – религиозная вера, мораль, чувство вины, понятия добра, зла, греха и индивидуального, а не общеплеменного наказания. Человек начинает отвечать сам за себя. Отдельно. Возникают личность и культура. Они существуют вопреки и благодаря природе. Вопреки, потому что ее обуздывают а направляют; благодаря, потому что она источник импульсов к действию, желаний и потребностей. Душа, дух, личность, культура – это субстанциализированное именование напряжения во взаимодействии естественного и искусственного, чувств и долга, ценностей и целей (коня и всадника, если пользоваться метафорой З. Фрейда). В предметном мире им соответствует преобразовательная, обрабатывающая и трансформирующая, но не заменяющая природу деятельность человека – "материальная культура".

Ценностно-рациональный тип социального действия выходит на передний план, по-видимому, в "осевое время" и продолжает превалировать до эпохи капитализма. "Чисто ценностно-рационально действует тот, кто не считаясь с предвидимыми последствиями, действует в соответствии со своими убеждениями и выполняет то, чего, как ему кажется, требует от него долг, достоинство, красота, религиозное послушание, пиетет или важность какого-либо "дела". Ценностно-рациональное действие всегда есть действие в соответствии с "заповедями" или "требованиями", которые действующий считает "предъявленными себе"1. Развитие науки, техники и рынка постепенно вытесняет это отношение к миру. Оно заменяется целе-рациональным, чистой, "формальной" рациональностью, то есть абстрактным смыслом, поддающимся исчислению, количественному учету и контролю. Идеал позитивной науки – это преодоление духовности, ценностей и субъективности человека, торжество объективного разума, рассудка и калькулируемого мышления. Рациональность, когда время – деньги, как показал М. Вебер, основной принцип буржуазной экономики, пронизывающий и остальные отношения. Его совпадение с "духом капитализма" стало особенно очевидным со вступлением последнего в индустриальную стадию и началом научно-технической революции. Не случайно, о кризисе и "закате" культуры, ее превращении в цивилизацию заговорили именно в этот период.

Подлинную силу и первостепенное значение формальная рациональность приобретает с переходом человечества к информационному обществу и применением компьютерных технологий. Они не преобразуют природу, меняя ее облик и организацию, а создают субстанциально новые, никогда не существовавшие на Земле вещи и вещества, да фактически и существа. Возникает артбытие, сверхсложные нелинейные системы, функционирование которых не зависит от человеческих ценностей и потребностей. Оно само выдвигает свои цели, лишь оформляя их в виде наших потребностей, либо подавляя ценностное сознание вообще. Окружающая среда становится преимущественно искусственной, информационной и, соответственно, внутренняя духовная жизнь человека – тоже. Она рационализируется и технологизируется. Вера, надежда, любовь, честь, совесть, долг, прекрасное, трагическое и другие внерациональные, неисчисляемые проявления жизни вытесняются на периферию, а обозначающие их слова становятся странными и малопонятными. Разве только если их переведут в доллары, вычислив, например, "моральный ущерб". Идет стихийная технологизация всего и вся. В педагогических университетах будущим учителям начальных классов и работникам детских садов преподается предмет: "технология общения с детьми". Если "это" становится технологией, то нетехнологических социальных действий больше нет. Даже любовь, подвергаясь напору рационализации, редуцируется к сексу, а он, на втором витке отчуждения превращается в техносексуализм, когда непосредственное живое общение людей заменяется механической или компьютерной мастурбацией. На провоцировании и обслуживании подобных "потребностей" паразитирует целая индустрия. Возникает Homo sapientismus, рационализированный техногенный человек, у которого вместо морали – расчет, вместо долга – программы, вместо счастья – успех и т.д. В искусстве или в том, что до сих пор обозначают этим словом, вместо образов и чувств – концепции, игра смыслом, дискурс и т.д. – тенденции, применительно к искусству обычно определяемые как постмодернизм. В последнее время постмодернизм стал "именем" для всей эпохи кануна и начала XXI века.

Постмодернизм в широком смысле слова есть завершение ценностно-рационального типа социального действия в качестве основы социальной жизни. Иначе говоря, сутью культурного кризиса нашего времени является вытеснение ценностей технологиями. Человек перестает жить и начинает функционировать. Продолжают существовать и старые варианты осознания этого кризиса – как превращение культуры в цивилизацию (после Шпенглера огромное количество публикаций). "Основное противоречие нашего времени, – полагает например уже современный автор, – конфликт между культурой и цивилизацией. Он угрожает прежде всего личности человека, т.е. собственно человеческому в человеке. Из этого следует, что и сопротивляться давлению будет именно личность, не могущая смириться в первую очередь с господством безличных сил, которые превращают человека в узкофункциональную машину"1. Более свежая трактовка этой проблемы через призму "конца истории" (сход этой информационной лавины начался с Ф. Фукуямы). Но очевидно, что история кончается не в смысле исчезновения времени и людей вообще, а как завершение "осевого времени" и трансформация специфически человеческих отношений (обществ) в человеко-машинные (социотехнические системы). Это конец культурной истории человечества.

Кризис культуры, таким образом, означает, что технологическое отношение к миру становится универсальным и захватывает все большее число людей, народов, стран, проникая в самые интимные сферы межчеловеческого общения. Многие люди этого просто не замечают. Умерли как личности, превратившись в "факторы" – и довольны. Постмодернистская философия узаконивает, укрепляет данную тенденцию, с энтузиазмом деконструируя субъективность, гуманизм, антропологизм (называя его фаллоцентризмом и видя в этом "плохое") – пляшут, "смыслуют" на останках человеческой духовности. Но те, кто хотел бы сохранить от культуры нечто большее, чем "цитаты", быть человеком, а не "фактором", иметь душу, ауру, кто ценит религиозные, нравственные и художественные проявления жизни, должны сопротивляться, отстаивая нишу своего существования, ограждая его эмоциональные начала от тотальной агрессии расчета и технологизма. Совершенно рациональный человек – робот, весьма примитивный в сравнении с настоящими. Что касается универсализации культуры, то это эксплуатация слова, инфляция имени, отвлекающая от реального сужения самого явления, теряющего свою идентичность и вытесняемого другим типом социального действия. Непонимание этой подмены есть выражение диалектического коварства развития, раскрывать, разоблачать которое и должна философия. Иначе зачем она претендует на мудрость?



3. Новые имена: культурология

Только интеллектуальное высокомерие заставляет теоретиков думать, что результаты их деятельности чем-то отличаются от результатов в политике, когда все получается по принципу "хотели как лучше, а вышло как всегда" или "шел в комнату, попал в другую". Поучительным примером здесь является культурология, конституировавшаяся в качестве науки относительно недавно. Однако это теоретическая реальность, возникновение которой во многом стимулировалось потребностями образования. Введение культурологии рассматривали как решающий вклад в его гуманизацию. Предполагалось, что она усилит эмоциональную составляющую педагогики, представительство "правого полушария" в ней, тем более, что в вузах почти исчезло самодеятельное художественное творчество. Преподавание культурологии должно было заменить заформализовавшуюся коммунистическую идеологию в воспитании и преодолеть, наконец, выпуск частичных людей, узких и опасных технократов, способствуя развитию целостной личности. Под этот "предмет преподавания" публикуют многочисленные учебники, ведутся непрерывные споры о содержании культурологии как науки. Общий пафос культурологического движения можно определить как сознательно поставленную цель приобщения студентов к культуре, ее высшим достижениям и решения тем самым задачи гуманитарной подготовки молодого поколения нашей страны. Но что мы имеем на практике в трактовке культурологии как отрасли духа и соответственно, каково ее место в образовании?

Содержание предмета культурологии не является отражением чего-то небывалого на Земле и в обществе. Оно обусловлено современными изменениями представлений о культуре и переструктурированием в связи с этим знаний, существовавших в иных предметных состояниях. Переструктурирование в определенном отношении необходимое, неизбежное, инициируемое изменением общих обстоятельств, но часто теряющее свои границы и если это не отслеживать, не позволяющее понять, какой линии поведения лучше держаться.

Если культура отождествляется со всем искусственным, с человеческой деятельностью как таковой или даже сущим, то культурология вполне последовательно начинает претендовать на общеонтологический статус. На "картину мира". В ней только различают картину природы и картину культуры, причем первая рассматривается через призму второй (всякая картина продукт культуры). Общее учение о мире – онтология трактуется как онтология культуры. Даже предельно широкое понятие "Бытия" М. Хайдеггера в последних штудиях о нем склонны интерпретировать как вклад в философию культуры и М. Хайдеггер, великий фундаменталист XX века, а значит объективный "враг" культуры, превращается в ее адепта1.

Следующим после культурной онтологии шагом является введение культурной гносеологии, когда познание мира рассматривается как познание культуры, а вместо традиционного естественнонаучного разума абсолютным провозглашается Разум культуры – "Гуманитарный разум". Наиболее основательно линия на онтогносеологию культурологии развивается в работах В.С. Библера, выводящего любую культуру из другой культуры в процессе их диалога. В его "онтологике" культура приобретает статус causa sui2. Подоплека этого культурно-теоретического универсализма та же, что и в экспансии самого понятия культуры: вытеснение природы социумом и замена вещно-событийной реальности знаками и информацией. Авторы, разделяющие аналогичные взгляды на культуру, но идущие от анализа состояния техники и компьютеризации, выражают их более открыто, не затемняя разговорами о гуманизме1. Культурологическая онтогносеология – это учение о Бытии искусственного, когда оно поглощает естественное.

Самой влиятельной сферой культурологии является, однако, не онтогносеология. В этой роли выступает социология культуры или, точнее, "социальная культурология". И обсуждений больше, и учебники толще. В социальной культурологии через призму культуры пересматривается человеческая история. Типы общества заменяются типами культуры и общество, в сущности, представляется, именуется культурой. Она – системообразующий фактор жизни людей. При такой посылке, когда речь идет об обществе, к социальной культурологии примыкает философия культуры. Примыкает и – пропадает, растворяется: поскольку философия одна из форм культуры, а культурология, изучая культуру, осуществляет рефлексию над ней в целом, то философия становится ее объектом. Она уже частичное, "сферное", а не наиболее общее знание о мире, которое отныне дает культурология. Пересматривается история философии, почти все ее выдающиеся творцы становятся персонажами культуры. Самые увлеченные представители культурной части общества превращают ее в синоним любого обществознания2. Как отражение этого процесса в вузовских программах философия все больше вытесняется культурологией.

Но за сумятицей споров о назначении культуры в рамках социальной культурологии и месте социальной культурологии в рамках "просто" культурологии упускается главное: социальная культурология есть прежде всего новая теория общественно-исторического развития, предназначенная заменить до недавнего времени господствовавшую в литературе марксистскую материалистическую теорию. В связи с развитием рынка, капитализацией экономики и борьбой за передел собственности марксистское положение об их решающей роли в устройстве общества, то и дело подтверждаемое не чернилами, а кровью, кажется слишком правдоподобным и в этом качестве наводящим на беспокойные мысли. На многие явления, как и на солнце, люди не должны смотреть прямо. Нужно "ложное сознание" – идеология. Социальная культурология, а адекватнее ее бы надо назвать культурной (идеационной) социологией и призвана выполнять данную функцию. По мере того как экономика и технология приобретают абсолютный контрольный пакет влияния на все другие отношения и взгляды людей (торжество экономико-технологического детерминизма), новые идеологии объявляют этот факт все менее существенным и даже несуществующим: "исторический материализм потерпел крах".

Среди обилия текстов инициированных потребностью в обмане и самообмане насчет предмета культурологии есть, правда, вполне четко показывающие ее социально-теоретическое предназначение. "Содержание культурологии, оправдывающее ее выделение в самостоятельное направление знания, должно охватывать общество и его культуру как единую системную целостность или, говоря иначе, иметь своим предметом исторические формы общественного бытия, воспроизводимые и развиваемые через систему социальной коммуникации, основанные на институционализированных ценностях этого общества, воплощаемые в специфических чертах продуктов деятельности и именуемых для краткости словом культура... Короче, все то, что составляет "картину мира" всякого конкретно-исторического общества"1. Таким окольным путем, "через культурологию", наши теоретики переходят от марксистской материалистической к веберовской идеалистической трактовке общественного развития. К идеологии, отвечающей своему понятию ложного сознания и соответствующей победе в постсоветском обществе контркультурного, внеценностного принципа выгоды и эффективности. Благо же в том, что с заменой марксистского, ложного в отношении прогнозов на будущее сознания, на сознание буржуазное, ложное относительно фактов настоящего, в теоретический оборот вводятся результаты, достигнутые культурной антропологией и этнографией Запада, которые в условиях безраздельного господства экономической истории были у нас почти неизвестны.

Несмотря на ведущую, претендующую на всеобщность роль культурологической социальной теории, специфику, "сердце" культурологии составляют проблемы "культурной культуры", то есть собственно духовной жизни общества. Предметно они относятся к "теоретической и исторической культурологии". До культурологии это была сфера философии и разного рода "ведений": искусствоведения, моралеведения, религиоведения (атеизма), литературной, театральной, художественной и т.д. критики. Появление культурологии позволило рассуждать об этой сфере в целом, интегративно, на что давно был запрос. Их специализации как бы прорастали друг в друга и требовали комплексного подхода. Культурология дает такую возможность. Помещая их в социально-исторический контекст, она позволяет проследить условия их развития и взаимодействия, "перетекания" друг в друга различных духовных практик. В то же время в силу более универсального подхода и общей рациональности жизни, она редуцирует их к знательности и информационности. Вместо "ведения", которое тоже несколько оттесняет реальное приобщение к культуре, "логия" встает по отношению к ней в позицию анатома, анализирующего ее как внешний для себя объект.

Это особенно заметно на "исторической культурологии", направлении, в котором, в отличие от теоретической культурологии разрешено говорить о культуре как феномене, т.е. части реальности – эмпирически. Но отражая ситуацию подавления живой культуры абстрактным теоретизированием, данная возможность реализуется на истории, ее отправляют в прошлое. Живая культура – литература, музыка, живопись, ценности веры и добра относятся к области наследия, к традиции. В рамках современной структуры духа места им нет. Вернее немного и очень характерное. В учебных программах и министерских классификациях феномены культуры как таковой проходят по разряду "прикладной культурологии". Не культурология обслуживает, исследует культуру, помогая понять ее содержание и смысл, ход и тенденции развития, а культура "прилагается" к развитию теории о ней – к культурологии. Культурология первична, культура вторична. Все тоже оборачивание мира с ног на голову: сначала информация, потом жизнь. Природа, рожденное, а не изобретенное, уходя у нас из-под ног, уносят с собой и живую культуру, оставляя один на один с "логиями", с теоретическим разумом. Нас – "недотехнологичных" и "недорациональных", традиционных и исторических.



4. Культура в объятиях техники и культурологии

Общая оценка роли культурологии в кризисе культуры не может быть однозначной. Она амбивалентна. Культурология привлекает внимание к культуре, "разносит" ее флюиды по всему обществу, показывает важность для жизни, ориентирует на поддержание как базовой ценности человеческой истории. Культурологи – апологеты и адепты культуры, передающие ее достижения новым поколениям, несущие эту эстафету в будущее. В их лице культура обрела, наконец, своих прямых выразителей, что в условиях культурного кризиса становится особенно актуальным. В то же время возникла тенденция подмены культуры культурологией. Здесь нет чьего-либо злого умысла, это стихийный, бессознательный процесс. Культурология становится своего рода "ослабленным раствором" культуры, промежуточным этапом на пути ее вытеснения Техносом, когда отношения между людьми регулируются не ценностями, а функциями и из них изгоняются живые чувства. "Культурология понимается нами как наука о смыслах"1 – таково последнее достижение культурологии в определении себя и культуры. Ценности, в которых выражается отношение человека к миру, заменяются смыслами, образующимися внутри социотехнических систем, в которые человек помещен, находится в них. Взгляды, что культура имеет дело со смыслами, более авторитетно обосновал В.В. Налимов. Теперь они, отражая экстенсификацию и интенсификацию целерационального типа социальных действий пошли в разработку к "системосозидателям". Система смыслов – реальность разума, науки, а не духа. Культурология объявляется наукой о культуре как науке. Рефлексия над рефлексией, где уж тут проявиться чему-либо непосредственному. Между тем и европейские (Ф. Ницше, О. Шпенглер), и выдающиеся русские мыслители начала века (И. Ильин, Н. Бердяев) подчеркивали, что бездуховной и бессердечной культура делается под влиянием именно науки. Сейчас, когда целе(смысло)рациональные действия стали основой нашего поведения, борьба за сохранение культуры обостряется до вопроса "быть или не быть". Вместе с человеком как биосоциальным существом.

Хотя прямых противников у культуры нет, пропагандируются воззрения фактически лишающие ее содержания, "сдающие" на милость негативным тенденциям развития. Слово, "имя" остается, а суть полностью исчезает. Универсализация культуры, когда она становится одинаковой для всего мира ("общечеловеческие ценности"), а на самом деле заменяется технологией, камуфлируются заявлениями о параллельном росте культурного разнообразия, доходящего до того, что у каждого человека будет своя культура. Индивидуальный долг, личные понятия о добре и зле, собственные, как вкусы, идеалы и другие персональные ценности. Это предлагают считать великим благом, за которое, правда, надо "платить". Для иллюстрации разрешим себе пространную цитату (при индивидуализации норм можно разрешить что угодно) с краткими комментариями. "Дорогой, но необходимой ценой за рост культурного разнообразия становятся, во-первых, ограничение исконного разнообразия живой природы, а во-вторых, гомогенизация глубинных смысловых пластов этнических, региональных, религиозных и прочих макрогрупповых культур (природное и культурное единообразие как условие разнообразия? – В.К.). Следовательно, экологам придется примириться с неизбежным сокращением видового состава природной среды, вовлеченной в социальную жизнедеятельность, с ее дальнейшей "стилизацией" и "семиотизацией" (превращением природы в "знак самой себя") и вместо нагнетания паники по этому поводу внимательно отслеживать и контролировать протекание процесса (природа умирает, при том не сама по себе, а от деятельности человека, но не паникуйте, а отслеживайте – В.К.). Культурологам же стоит обратить внимание на то, что сохранение исторической самобытности каждой культуры – задача, по-видимости благородная, но нереалистическая и, будучи понятна буквально, чреватая опасными последствиями... (сохранение народами своих культур – опасно! – В.К.).

Планетарная цивилизация (вот именно "цивилизация", а не культура, а еще точнее бы "технос" – В.К.) овладевшая беспримерным технологическим потенциалом сможет избежать самоистребления на очередном витке эволюции только в том случае, если люди и на сей раз успеют своевременно усовершенствовать систему базовых ценностей, норм и механизмов самоорганизации в соответствии с новыми требованиями истории. Это предполагает, в частности, что разнообразие культур, самоорганизующихся по модели "они – мы", будет сходить на нет, трансформируясь в растущее разнообразие микрогрупповых и индивидуальных культур (курсив мой – В.К.). Данному процессу могут способствовать развитие и широкое распространение компьютерных сетей..."1.

Достаточно. Вот и разгадка тайны "индивидуальной культуры": компьютерные сети, виртуальная реальность, высокие технологии и технология вообще в самом деле лишают смысла вопрос о культурной принадлежности человека. Становятся незначимыми не только его национальные, этнические особенности, "макрогрупповая культура", но и пол, возраст, семейность. В описании людей их все чаще опускают. Все это неважно. Важен просто "человек". Общечеловек и в то же время с "индивидуальной культурой" – удивительное сочетание, чрезвычайно греющее либерал-технократов. Только в чем состоит эта индивидуальность сказать много не удается. В объеме их "интеллектуальной собственности"? В еде? Не пугайте и не опошляйте, возразят они. Мы будем радикально отличаться: я, например, в компьютере под № x, а вы под № y, вы программируете со скоростью n, а я со скоростью n+1. Если же без иронии, то некое различие сохранится в связи с использованием разных типов техники, откуда проистекает разная "культура корпораций" (микрогрупповая культура). Типовые особенности технологических систем будут отпечатываться на характере управления и "духе" персонала, хотя это ненадолго, информационные сети на глазах превращаются во всемирную паутину. Они стандартны по своей сути.

Представляется, что для людей болеющих за культуру и не торопящихся к самоликвидации, поддаваться иллюзиям о персональной культуре не следует. Кроме фактической несостоятельности, этот феномен абсурден по определению. Культура регулирует взаимодействие людей, это единый масштаб для соотнесения поступков индивида с требованиями социума, обусловленный особенностями среды обитания и образа жизни его членов. Достоевский говорил, что если бога нет, то все позволено. При фундаментальном понимании бытия это так и есть. Но все-таки культура, даже обезбоженная, выполняет объединяющую функцию. Если нет иерархии ценностей и норм – от общечеловеческих до групповых, то действительно все позволено и социуму грозит распад. Умаление культуры не ведет к подобному исходу лишь потому, что действия современного человека, если он не маргинал, все реже определяются его собственными желаниями – он детерминирован социотехнологией. Рациональность не допускает произвольного поведения и наиболее рационализированные западные общества являются наименее свободными. Становясь "всем" технологии все и скрепляют.

Для продолжения жизни человечества надо честно признать трагичность эпохи, в которую оно вступает, неизбежность антагонизма между культурой и техникой и отстаивать те сферы бытия, что могут и должны существовать без техники. Надо бороться с редукцией жизни к разуму, разума к исчислениям. Для некоторых форм социума и поведения человека процесс рационализации идентичен процессу их уничтожения. Это один и тот же процесс. Семейные отношения, воспитание детей, любовь, дружба, радость и вдохновение, вообще чувства, когда их ставят на "научную основу" – умирают. Судьба культуры неразрывно связана с судьбой природы и человека как живого телесного существа. Это надо принять как данность, отличающую человека от машин и отбросить фальшивые аргументы насчет его полной совместимости с технологией. Богу богово, а кесарю кесарево. Чисто технологический, внеприродный и акультурный человек – contradictio in adjecto. Его не будет. Будут роботы с искусственным интеллектом. Значит для нашего выживания главное уметь различать, что подлежит культуре, а что принадлежит технике и иметь волю поддерживать те области, которые нуждаются в помощи и защите.

Оценивая общий характер взаимодействия факторов культурного кризиса, важно видеть, что главный их них – технологизация жизни. Универсальность сама по себе не препятствует духовно-ценностному отношению к миру. Макрокультуры, большие этносы когда-то образовывались из более мелких в ходе своеобразной универсализации. Теперь она стала целерациональной, технической –в этом все дело. Вытеснение культуры культурологией – следствие доминирования той же тенденции. Если в XX веке основное противоречие нашей жизни представало как противоречие между природой и культурой, то к XXI веку оно приобрело облик противоречия между культурой и технологией. Пока однако, мы эти проблемы скорее обозначали, чем объясняли, показывая точки напряжения, главные направления кризисных процессов и прежде всего то, как они отражаются в трактовке понятия культуры, в ее определениях, в науке о культуре. Проблемы объявлены. Далее их надо раскрывать и анализировать непосредственно, в самой культуре и жизни.





  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©ekollog.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал