Xxi век: история не кончается. Часть первая. Будущее, которое никогда не наступит Пространство выбора



страница2/18
Дата02.05.2016
Размер3.26 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Примечания Goldstein J. S. Long Cycles: Prosperity and War in the Modern Age, 1988, p.176, 349.

Принцип поколений.

Еще один способ заглянуть в будущее - так называемый метод поколений. Его разрабатывал испанский мыслитель Ортега-и-Гассет. По его мнению, именно поколение есть единица глобальных исторических перемен. Каждый человек рождается и воспитывается в определенных исторических условиях, усваивает вместе со своими сверстниками одни и те же идеи и верования. Естественная смена поколений ведет к <обновлению чувства жизни>, к возникновению новых верований. Старшее поколение передает молодежи определенный <стиль жизни>, однако новое поколение, столкнувшись с изменившимися обстоятельствами, видит мир иначе и стремится утвердиться в своем мироощущении, отделяя себя от старшего поколения посредством моды или политических убеждений (которые тоже могут быть предметом моды). На одно поколение испанский философ отводил примерно 15 лет, но поскольку в его работе речь шла о прошлых эпохах, когда люди жили относительно недолго, то, говоря о нашем времени и ближайшем будущем, срок этот можно увеличить лет до 20.

 Логичным кажется увидеть в <обстоятельствах> Ортеги какие-либо исторические события и связать с ними то или иное поколение. По крайней мере, в обыденной жизни мы так и поступаем, говоря о <ровесниках революции>, <поколении XX съезда> или <поколении 68 года>. Но, во-первых, вопрос о том, что такое <историческое событие> далеко не решен, а во-вторых, иногда вроде бы бесспорные исторические события не вызывают к жизни никакого <поколения>, а серая повседневность, напротив, может стать его символом.

 Тем не менее, что-то заставляет нас объединять людей вокруг неких временных вех, и каждый довольно уверенно может отнести себя к тому или иному поколению. В результате в обществе складывается устойчивое представление о нескольких сосуществующих одновременно поколениях. Обычно их не более семи - восьми, и они легко объединяются в традиционные возрастные категории: старость, зрелость и молодость.

 Применительно к России в XX веке можно выделить шесть основных поколений:

1. "Старики":



поколение <ровесников века> (родившиеся около 1900 г.);

поколение <ровесников революции> (родились около 1917 г.);

2. "Взрослые":



<военное> и <послевоенное> поколения (родились в предвоенные годы, во время войны и сразу после);

поколение <оттепели> (родились в 1955 - 1965 гг.);

3. "Молодежь":



поколение <застоя> (родились после 1967 г.);

поколение 1990-х, пока еще не получившее своего названия.

 Разумеется, список этот в большой мере условный, но вряд ли кто-нибудь возразит против того, что эти шесть поколений действительно существуют и что каждое из них старше предыдущего примерно на 20 лет. Обращает на себя внимание некоторая <размытость> поколений. К <военному поколению> причисляют и участников войны (но отнюдь не тех, кому к 1941 г. было за тридцать), и людей, чье детство пришлось на войну. Иными словами, людей, личность которых складывалась непосредственно под влиянием событий той эпохи. В случае войны существование лага, позволяющего фактически объединить в одно поколение отцов и детей, понятно - война длилась не один год. Но точно такой же лаг существует и в отношении тех поколений, которые мы привязываем к более кратковременным событиям. Похоже, что события и в самом деле отбрасывают своего рода <тень> - как в будущее, так и в прошлое. В начале века о предчувствии войны и революции писали не раз, но подобное же предчувствие владело людьми и в конце 1980-х, и в канун Второй мировой войны... Что же касается <пустых> промежутков, когда вроде бы никаких значительных событий не было, то мы выделяем эпохи еще и по особому духу. Как говорится, у всякого времени свой цвет. С учетом <тени> событий, границы поколений удобно определять с допуском +10 лет.

 На каком основании мы вообще отличаем одно поколение от другого? Ортега-и-Гассет говорит, что поколение есть общность сосуществующих в одном кругу сверстников. <Общность даты рождения и жизненного пространства - вот ... исходные признаки поколения. Оба означают глубинную общность судьбы. <Клавиатура> обстоятельств, на которой сверстникам суждено сыграть Апассионату собственной жизни, в своей фундаментальной изначальности всегда одна и та же. Такая исходная тождественность судеб порождает вторичные совпадения, образующие единство жизненного стиля сверстников>1. Этот жизненный стиль и создает неповторимый дух эпохи.

 При этом каждое новое поколение, стремясь реализовать свои идеалы, само создает этот дух. Так, поколение 1960-х смогло воплотить в жизнь свои чаяния к концу XX века, когда старшие поколения, образно говоря, освободили место и молодым открылась дорога к власти. (Обычно люди приходят к власти в возрасте 40-50 лет, занимая руководящие должности разного уровня во всех структурах, от министерств и корпораций до отделений милиции). Утверждение новых идеалов никогда не проходит безболезненно - в каком-то смысле, их приходится буквально навязывать обществу, в целом склонному к консерватизму, преодолевая при этом идеалы прошлых поколений. Поэтому вполне может быть, что волна социальных потрясений, прошедшая в 1990-е годы едва ли не по всей планете, стала следствием прихода нового поколения во все ключевые области жизни (увы, светлые идеалы юности подчас превращаются в нечто совершенно неудобоваримое, когда их начинают воплощать в жизнь повидавшие виды сорокалетние). Особенность современной эпохи в том, что каждое новое поколение отличается от предыдущего куда больше, чем в прежние времена, а потому перемены, связанные со сменой поколений оказываются более значительными.

 Облик мира в 2030 г. мы можем предположить, исходя из идеалов нынешних пятнадцатилетних. Едва ли кто-то рискнет на этом основании строить какие-то выводы. Что общего в мироощущении юных американца из богатых пригородов Бостона, парня из Ельца, деревенской китаянки и косовского серба? В свою очередь, в 2010 - 2020 году у нынешних подростков появятся дети, которых они будут воспитывать по своему разумению. Следовательно, очередную волну перемен, связанную со сменой поколений, можно ожидать в 2030 - 2040 году. Очевидно, они будут столь же неожиданными, что и нынешние: 35 лет назад никто не мог ожидать, что какой-то длинноволосый пацифист Клинтон станет президентом США, и отнюдь не самым миролюбивым. Тем не менее, нынешние западные политики не так уж изменили идеалам юности: они были радикалами, знавшими верную дорогу к счастью, а сейчас получили возможность столь же радикально претворять свои убеждения в жизнь. Другое дело, что сорок лет назад эти убеждения вызывали скептическую улыбку старших.

 Тем не менее, метод поколений не предполагает никакой однозначности, предопределенности будущего. Мы можем сколько угодно всматриваться в подробности современной жизни, но говорить о том, что именно принесет плоды и какими они будут - почти бессмысленно. Не случайно Карл Ясперс писал об анонимности нового поколения, живущего в мире еще неосознанных возможностей: <Те молодые люди, которые после тридцати лет совершат решительные действия, вероятнее всего бывают тихими, ожидающими... Эти люди обладают чувством времени и ничего не предвосхищают. Невозможно установить, кто к ним относится.>2

 В 1957 г. рок-н-ролл казался смешной модной нелепостью, потом в нем увидели и мировое зло, и зарю надежды, потом он сделался символом поколения - но вплоть до начала 1970-х никто не видел в нем индустрию, в которой будут заняты сотни тысяч людей и которая будет приносить фантастические прибыли. Иными словами, <модная нелепость> через тридцать лет стала оказывать самое непосредственное воздействие на все стороны человеческой жизни - накопленные средства инвестировались подчас в далекие от музыки области, вроде нефтяной промышленности, авиакомпаний или гостиничного бизнеса, потребность в новых звучаниях стимулировала разработки в области микроэлектроники... Все эти последствия - результат индивидуального выбора, который делали молодые люди в шестидесятые и семидесятые годы, отдавая предпочтение именно этой музыке и никакой другой. Ведь ничто не мешало им слушать джаз или классику...

 Вы скажете - мода, противостоять ей практически невозможно. Но ведь и навязать ее невозможно. Моду можно принять или не принять, а это уже вопрос личного выбора. Моду вполне можно отнести к тому опыту, который, как пишет Ортега-и-Гассет, столь мощно воздействует на индивидуума, <что в случае его непринятия человек будет вынужден или противостоять тяжким последствиям этого неповиновения, или - самое меньшее - ему придется приложить неимоверные усилия, дабы от этих последствий уклониться.> То есть, пространство вашего выбора оказывается резко ограниченно предпочтениями других, и, не следуя моде, вы выбираете путь <белой вороны>. Но ведь мода не возникает из ничего, на каком-то этапе она еще только может стать модой - и в этот момент индивидуальный выбор определяет все. Возможно, индустрии рок-музыки не было бы, если бы Элвис Пресли предпочел петь кантри.

 Настоящее и будущее определены этой совокупностью индивидуальных выборов - прежних, настоящих и будущих. Возможно, некоторые из выборов, которые какие-то люди делали десятки и даже сотни лет назад, все еще <не сработали> и их последствия еще ждут своего часа. Именно в этом смысле следует понимать фразу Ортеги о том, что <человек и его время получают свое бытие от всего хода истории, которое в общем могло быть и иным> /Так! Может быть, следует читать <который в общем мог быть...> - П.Д./. По его словам, самое удивительное и обескураживающее явление в положении человека заключается в том, что <жизнь каждого человека могла бы в корне отличаться от того, какой она была или какова она есть. ... Сама данная эпоха была бы иной, если бы человечество пошло по другому пути или в какой-то момент изменило направление своего движения. Ведь иные модели и цели человеческого поведения были вполне возможны.>
 Итак, у нас нет никакой возможности точно прогнозировать будущее (оставим это астрологам), но есть три отправных точки, позволяющие нам строить предположения.

 Мы знаем, что в ближайшее сто лет люди останутся всего лишь людьми. Жить в XXI веке предстоит нашим детям, внукам и правнукам - да и нам самим.

 Мы знаем, что по природе своей человек изобретателен, а люди стремятся претворить в жизнь мечты и идеалы молодости. Эти будущие идеалы уже живут, хотя может быть и неявно, в умах нового поколения.

 Мы знаем, что человечество развивается не совсем случайно, по каким-то не совсем ясным законам, действие которых проявляется в глобальных и региональных экономических и военно-политических циклах, и не исключено, что в ближайшие годы проявят себя очередные стадии этих циклов.

 Но для прогноза всего этого недостаточно. Для того, чтобы он был сколько-нибудь точен, необходимо понять, в чем заключается уникальность сегодняшнего этапа мировой истории. Вряд ли случайно, что вот уже три десятка лет ученые и мыслители твердят о том, что человечество на грани, у черты, на пороге...

Что за порогом - пропасть или взлет к неведомым высотам?



Примечания
1. См. Ортега-и-Гассет Х. Избранные труды. М., 1997; Веласкес. Гойя. М., 1997.
2. Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991.

Существует ли прогресс?

Прогресс до того вытравит в нас всякое духовное начало, что любая из кровавых, святотатственных или противоестественных фантазий утопистов померкнет рядом с его практическим результатом.

Шарль Бодлер


Дом с прозрачными стенами

 Научил ли чему-нибудь человечество XX век? Хочется верить, что мы усвоили его жестокие уроки. Вера в Бога, гуманизм, традиционные ценности, любовь - кажется, нет ничего, что наш век не подверг бы сомнению. Вместе с тем, никогда прежде человек не достигал такого могущества. Мы почти поверили, что можем сами разрушить мир.

 XX столетие настолько приучило нас к новшествам, что мы даже перестали им удивляться. Лазер есть в каждом доме, где слушают компакт-диски. В трущобах Бомбея смотрят спутниковое телевидение - абонентская плата уже по карману велорикше, да и подержанный телевизор стоит недорого. В видеомагнитофонах применяются поистине космические технологии, и никого не удивляет, что при производстве компьютерных чипов приходится в буквальном смысле манипулировать молекулами... Кажется, в нашем веке реализовались все вековые стремления человечества: люди преодолели земное притяжение и опустились в глубины океана, заглянули на другие планеты - если не сами, то с помощью автоматов (да и то лишь потому, что в полетах на Марс не было никакого экономического и политического смысла: технически это было возможно еще в начале 1980-х), - и даже провели себе в дома горячую воду. А ведь всего сто лет назад Герберт Уэллс, живший во вполне цивилизованной Англии, мечтал: <Отсутствие остроумных санитарных приспособлений мешает снабжению спален достаточным количеством кипятка и холодной воды, и мы ежедневно считаемся с тасканием воды и помоев. Все это прекратится. Любая спальня будет снабжена ванною.> Самое удивительное - мы научились фиксировать звуки и образы, и наше время никогда не будет для потомков таким таинственным, как для нас, скажем, XVII век (хотя практика показывает, что новейшие средства хранения информации не более прочны, чем бумага).

 И все же главным итогом XX века стало осознание - на самом бытовом уровне - единства мира. Люди, народы, государства разъединены по-прежнему, но мир един. Наверно, это хорошо. Во всяком случае, те, кто думает иначе, рискуют оказаться под бомбами или, самое малое, под угрозой международных санкций. Любые политические или экономические действия без оглядки на единство мира автоматически ставят тех, кто их совершает, под угрозу. У этого единства четыре аспекта - политический, экономический, экологический и информационный.

 Политический аспект связан с практически повсеместным, хотя и не всегда открытым признанием "общечеловеческих ценностей" выше интересов отдельных государств. Кавычки необходимы, поскольку набор и трактовка этих ценностей непостоянны и изменчивы. Обычно их связывают с Западом, но свой набор общечеловеческих ценностей могут предложить самые разные страны, религии и социальные группы. И они готовы столь же последовательно распространять их и отстаивать, что и страны Запада. Говорить о борьбе идеологий или религий в данном случае не совсем уместно, потому что сегодня и религия, и идеология становятся частными проявлениями чего-то качественно нового. Но понимается это <новое> совершенно различным образом. Пожалуй, речь и в самом деле идет о столкновении цивилизаций, каждая из которых по-своему осмысливает некие всеобщие ценности.

 Для политической и духовной реальности ближайшего будущего главное, однако, не в самих ценностях и не в тех конфликтах, которые возможны вокруг них, но в том, что практически все отказываются от преобладавшего в течение последних нескольких столетий принципа главенства национального. Нерушимость границ всегда была таковой больше на бумаге, но до недавнего времени границы чаще всего нарушались в ходе борьбы государств и их союзов между собой во имя по-разному толкуемых <национальных интересов> - по большому счету, никто не вторгался на территорию другого государства ради неких абстрактных принципов. Даже гитлеровская Германия не претендовала на то, чтобы распространить идеалы национал-социализма на весь мир - она просто хотела мир сделать своей колонией.

 Возможно, одной из первых "идеологических войн" стала гражданская война в Испании, где левые попытались противостоять фашизму, но потерпели поражение. Как знать, не повредила ли им советская поддержка, ибо СССР тогда уже переходил от идеалистической революционной внешней политики к вполне великодержавной. Тем не менее, наша победа во Второй мировой войне убедила многих прежде всего в правоте коммунистических идеалов. Именно победе обязан своим существованием советский блок - страны Восточной Европы входили в него отнюдь не только под давлением грубой силы, но - как бы ни трудно было в это поверить - из искреннего сочувствия новым идеалам; другое дело, что для многих из этих стран советское присутствие больше походило на оккупацию. В дальнейшем <коммунистические идеалы> стали просто торговой маркой для имперской, по существу, внешней политики. В свою очередь, страны <третьего мира> обращались с нашими руководителями так же, как некогда с христианскими миссионерами: говорили им то, что тем было приятно слышать, а сами двигались своим путем. Все же кое в чем мы преуспели, и заслужили гордое именование <Империя Зла>, намекающее на то, что противостояние в мире существовало не только на военно-политическом, но и на метафизическом уровне.

 Ситуация коренным образом изменилась в самые последние годы - пожалуй, в 1980-е, - когда все вдруг пришли к выводу, что границы есть всего лишь условные линии, разделяющие людей, но неспособные ни от чего защитить их. Сначала это показали расчеты, убедившие даже самых твердолобых политиков и военных в бессмысленности полномасштабной ядерной войны - что толку наносить даже безответный ядерный удар, если спустя несколько часов его последствия поставят победителя почти в такое же печальное положение, что и побежденного? В 1986 г. Чернобыль подтвердил это на практике, доказав при этом и правоту экологов, с мнением которых с этих пор начали всерьез считаться.

 Одновременно границы успешно стирались средствами массовой информации; того же требовала и давно утратившая национальный характер мировая экономика (экономическое и информационное единство мира лучше всего проявляется в компьютере, на котором пишутся эти строки). Да и всем нам, в конечном счете, хотелось ездить по всему миру без каких-то досадных перегородок - в конце 1980-х в путешествие за пределы своих стран ежегодно ездили около 325 млн. человек..

 Фактически 1990-е годы увидели начало конца национальных государств. <Крупные многонациональные империи, объединяющие огромные территории и разнообразные народы под властью какой-нибудь одной нации, уступают свое место преимущественно многонациональным государственным организмам и промышленно-финансовым организациям>, -- пишет академик Никита Моисеев, называя эту новую политическую систему <миром транснациональных корпораций>1. Необязательно, кстати, американских. Было бы грубым упрощением связывать процессы глобализации только с США или с Западом. Просто там эти процессы начались раньше. Транснациональным корпорациям абсолютно безразличен адрес штаб-квартиры, они действуют не в интересах приютивших их государств, а в своих собственных - включая и интересы рядовых акционеров. Проникновение иностранного капитала в США происходит подчас самым неожиданным образом - недавно американцы обнаружили, что до половины американских мотелей - едва ли не самой характерной приметы американского образа жизни - сосредоточено в руках одной индийской семьи. Логику отношений в этом будущем мире лучше всего выразил Вацлав Гавел в статье <Косово и конец национального государства>:

 <Югославия подверглась атаке без прямого мандата ООН. Это не было безответственным шагом, предпринятым как акт агрессии или из неуважения к международному праву. Напротив, это случилось во имя права, которое стоит выше, чем закон, защищающий суверенитет государства. Альянс действовал из уважения к правам человека, по велению совести и международных юридических документов.

 Это - важный прецедент на будущее. Тем самым было ясно сказано, что нельзя убивать людей, изгонять их из своих домов, пытать их и отнимать их собственность...>2

 В этих словах анахронизмом выглядит упоминание о юридических документах. Скорее, это просто дань традиции. Совесть - вот главное. Было бы заблуждением полагать операцию в Косово всего лишь актом агрессии сильного против слабого. В этом нет рациональной геополитики - рационально пыталась действовать Россия, поэтому-то наши действия и выглядели смешно (а вовсе не потому, что мы так уж слабы). НАТО и "все прогрессивное человечество" поднялось на защиту священных прав человека, которые, по словам того же Гавела, <исходят откуда-то из внечувственного мира>. По сути, операция в Косово стала чем-то вроде крестового похода. Мы же на Балканах всего лишь защищали российские интересы.

 Замечание из 2003 года:

Спустя четыре года после того, как писались эти строки, очевидно, что война в Ираке стала еще более явным выражением этой политики. Те, кто полагает, что США и Британия сражались "за интересы", глубоко заблуждается. За "интересы" сражались их малые союзники - некоторые страны Залива, Польша и т.п. Свои интересы отстаивали страны-противники войны - Германия, Франция, Россия. Но США и Британия действовали не только из своих "мирских" интересов. Это была священная война - во имя священных принципов. Не христианских - тут не только религия, сколько эстетика. Попросту говоря, Саддам Хусейн был противен американцам... Врал, двуличничал... И они смели его как сметают мусор...

 Некоторые аналитики называли Балканскую войну последней войной XX века. <С одной стороны - Сербия, защищающая свою территорию, границы, суверенитет во все более глобальном мире, где эти понятия перестали что-либо значить. С другой стороны - НАТО, объявившее, что сражается за права человека> ... или за что-то совершенно иное - но в любом случае, не за землю. Впрочем, это казалось бы очевидное мнение нуждается в существенной корректировке. Сербы тоже сражались вовсе не за <территорию>. Косово для них не провинция, контроль за которой важен стратегически, а живая историческая память. Сравнение, может быть, грубое и, как теперь принято говорить, <не политикорректное>, но представьте себе реакцию русских, если бы Куликово поле заселили, скажем, татары и провозгласили бы суверенитет (хотя нынешние "татары" почти никакого отношения к завоевателям XIII века не имеют, они вообще не столько татары, сколько булгары). Соединенные Штаты, может быть, согласятся признать независимость Гавайских или Алеутских островов, но вряд ли стерпят, если вдруг штат Вирджиния заселят арабы и провозгласят его исламской республикой.

 События конца 1990-х годов на Балканах, навязчивое внимание зарубежных правоохранительных органов к движению российских капиталов - все это разносторонние проявления развернувшегося в мире процесса глобализации, процесса, итогом которого должно стать исчезновение национальных государств в современном смысле слова. <...Идол государственного суверенитета должен неизбежно рассеяться... идея невмешательства - теория о том, что нам нет никакого дела до того, что происходит в других странах, что нас не касается, нарушаются ли там права человека также должна оказаться на свалке истории,> - убеждает нас Гавел. (Точнее, не нас, а канадских парламентариев, в речи перед которыми он, в частности, сказал: <Слепая любовь к своей собственной стране ... стала опасным анахронизмом, источником конфликтов и, в предельных случаях, невероятных человеческих страданий>. Надо полагать, канадцы, едва спасшие свою страну от раскола, оценили такт президента Чехии.)

 Права человека и впрямь кажутся основным предлогом: во имя прав человека ООН вмешивалось в события в Сомали, Камбодже, Боснии... Никого больше не удивляет, что международные наблюдатели следят за тем, отвечают ли выборы в той или иной стране демократическим стандартам. Арест бывшего чилийского диктатора Пиночета в Англии на основании обвинений, выдвинутых в Испании, и долгий процесс о его выдаче был лишь прецедентом, и сегодня мы почти не удивляемся тому, что в 1999 году швейцарские прокуроры играли в нашей внутренней политике едва ли не большую роль, чем российские.

 Постепенно мы привыкаем жить в этом новом и неустойчивом мире, который походит на дом, в котором стены вдруг стали прозрачными. Негде укрыться - все на виду, в том числе самые интимные и отвратительные проявления жизнедеятельности государственного организма. Поначалу все были возмущены и шокированы, а потом ничего, притерпелись. В свое время так же шокированы и возмущены были американцы, у которых эпоха <прозрачности> наступила несколько раньше - едва ли не в каждом втором боевике середины семидесятых герою противостоит его же собственное отвратительное государство.

 В самом деле, куда государству без спецслужб с их сомнительными методами? Без тюрем и каторги (как бы она не называлась)? Без нечистых на руку чиновников?.. Но за прозрачными стенами негде спрятаться и фарисею. Знаменитый лингвист (и левак-анархист) Ноам Хомский (Noam Chomsky; в русских научных публикациях его имя, как правило, передают как "Ноам Хомский", в прессе в последнее время имя пишут "Наум" или "Ноам", а фамилию - "Чомски", "Чомский", "Хомски". Отец ученого в 1913 г. уехал из России, его фамилия была "Хомский") иронизирует в журнале : <Представьте, что Иран предложил бы ввести свои войска в Косово, чтобы предотвратить массовые убийства [мусульман], а Запад решил бы, что можно обойтись без вторжения - предложение Ирана отвергли бы как смехотворное>. Можно обойтись и без воображения - никто не влезает в дела Турции, многие годы ведущей с курдами войну, размах которой намного превосходит действия югославской армии в Косово. Двойной стандарт? Да, но временами его дополняет вполне прагматичный подход. Вьетнамские коммунисты отнюдь не пользовались любовью <цивилизованного мира>, но когда в середине семидесятых они без всяких мандатов вторглись в Камбоджу, чтобы положить конец массовым убийствам (по сути - истреблению населения), которые осуществлял режима Пол Пота, никто не осудил их. Двойной стандарт - неотъемлемая черта прозрачного нового мира, ибо мир этот еще слишком молод и не успел выработать новой морали.


Примечания

1. Моисеев Н. Расставание с простотой. М., 1998, с. 448.

2. The New York Review of Books, June 10, 1999.
Апокалипсис - сегодня!

 Прошлое обманывает нас не меньше, чем будущее. Сейчас рубеж XIX и XX веков многим кажется эпохой стабильности. Тем самым <золотым веком> и <мирным временем>. Поэтому возникает впечатление, что и XX век виделся оттуда в розовом свете. Это ощущение подвело даже такого искушенного человека, как Збигнев Бжезинский (Zbignew Brzezinski), который говорит, что сто лет назад <ведущие мировые державы наслаждались относительно долгим (с 1871 г.) миром... 1 января 1900 г. в мировых столицах царил оптимизм. Мировое устройство казалось стабильным, а существующие империи - все более просвещенными и безопасными... Лондон, Париж, Берлин, Вена и Санкт-Петербург уже пользовались плодами промышленной революции... Процветали искусства, архитектура и литература [...] Трагедия XX века оказалась в большой степени неожиданной. Ни один из прогнозов, делавшихся 1 января 1900 года, даже в малой степени не предполагал будущих массовых убийств и войн>.1 Одним словом, казалось, что человечество ждет подлинный век разума.

 На деле все было несколько иначе. XX век начался под грохот канонады и пыль солдатских сапог. Эпиграфом ему стали <Казарменные баллады> Киплинга и его пророческий <Марш хищных птиц> с мрачным рефреном: <и солдаты не придут с передовой...>

Британия уже год как увязла в войне в Южной Африке - военным сводкам отведена едва ли не половина лондонской <Таймс> того времени. Славы британцы не стяжали, зато придумали концентрационные лагеря. В конце 1900 г. американские войска присоединились к соединенным европейским и японским силам, чтобы подавить в Китае так называемое <боксерское восстание>. Для защиты православных и обеспечения безопасности стратегически важной Китайско-Восточной железной дороги русские войска вторглись в Маньчжурию, истребив несколько тысяч китайских солдат и множество мирных жителей. (Надо сказать, китайцы об этот отнюдь не забыли) В Англии бестселлером, выдержавшим несколько изданий, стала фантастическая книга Уильяма ЛеКуэкса /LeQueux/ <Великая война в Англии в 1897 г.>, а социалист Герберт Уэллс в <Предсказаниях о судьбах человечества в XX столетии> писал буквально следующее: <Государство, которое не объединит своего боевого строя включением в него всех способных людей и пригодных материальных ценностей ..., окажется в явно невыгодном положении по сравнению с государством, которое ... сплотится в цельный боевой организм, надлежащим образом объединив все общественные элементы. Мне думается, что в этой идеальной войне значительно сузятся права мирных жителей... В воображаемом государстве XX столетия, которое начнет слагаться прежде всего в интересах наилучшей военной организации, стремление обособить граждан от воюющего государства будет отброшено в сторону>.2

 Говорить после этого о <мирном времени> кажется смешным. XX век родился в надежде на всесокрушающую силу и в предчувствии массового жертвоприношения. Это предчувствие кошмара сквозит и в горьковском <Пусть сильнее грянет буря!>, и в жутковатом определении Владимира Эрна, что для христиан <будущее - не мирный культурный процесс постепенного нарастания всяких ценностей, а катастрофическая картина взрывов, наконец, последний взрыв, последнее напряжение - и тогда конец этому миру, начало Нового, Вечного, Абсолютного Царства Божия>. В 1907 году он пишет: <Истинными и существенными толчками вперед были те величайшие грозы и революции духа, те взрывы энтузиазма и веры, когда эмпирическое и посюстороннее, бушуя, вздымалось столь высоко, что достигало высот ноуменального, потустороннего мира и, заражаясь его энергией, переворачивало в нашем мире все вверх дном>.3

 Вряд ли человечество когда-нибудь объяснит трагедию XX века - как не объяснило оно ни одну из трагедий прошлых веков. Однако сегодня можно попытаться увидеть ее причины.

 Збигнев Бжезинский, например, полагает, что в конце XIX и особенно в начале XX столетия человечество, в особенности в Европе, оказалось зачаровано <метамифами>, величественными трансцендентальными вымыслами, обретавшими широкую поддержку среди все более образованных и политически активных народных масс.

 <Величественный и неясный вымысел следует понимать как иррациональный сплав религиозных надежд на спасение, националистического чувства превосходства над <чужаками> и утопических социальных учений, упрощенных до уровня популистских лозунгов>. Метамиф можно было использовать как средство, позволявшее возбуждать энергию народных масс и направлять ее в нужное русло.

 Нет сомнения, что под метамифом Бжезинский понимает прежде всего коммунизм и фашизм, но под это понятие легко подверстать и любую <национальную идею>, и даже демократию или <экологизм>, если только исключить из определения слова о национализме. В метамифе важно не содержание, но почва, на которой прорастают его семена. И почвой этой стали в меру грамотные и политически активные народные массы, подвергаемые воздействию умелой пропаганды, тот самый <массовый человек>, впервые явившийся на сцену истории в XX столетии. <Безмолвствующее большинство>, о молчании которого так сокрушались историки, явилось на сцену и заговорило - и первые слова его были ужасны.

 Между тем, это <восстание масс> стало следствием прихода нового поколения - того, что было вызвано к жизни техникой, требовавшей от людей грамотности, но не понимания, разделением труда, упрощавшим трудовые операции до предела, но требовавшим труда совместного, плечом к плечу - людей, чувствовавших себя и служителями, и творцами машин. Убедить их в том, что они - лишь детали, <винтики> другой, социальной машины, было совсем нетрудно. Когда мир попытались перекроить по этой новой <машинной> мерке, мир рухнул. Катастрофа, которую все так долго ждали, свершилась...

 ...Сто лет назад в ожидании бури и большой войны выросло целое поколение - и было брошено в мировую войну в августе 1914. В первые ее сражения люди шли с сознанием собственной правоты - иначе не была бы возможна последовавшая мясорубка. Поначалу казалось, что это и есть то последнее, решающее испытание, но вскоре оказалось, что войны и революции начала века были лишь первыми шквалами.

 Люди склонны держаться за свои иллюзии, и нет сомнения, что у многих они оставались даже после Ипра и Соммы, где четыре месяца боев обошлись в более миллиона человеческих жизней, и в результате линию фронта протяженностью около 50 километров удалось продвинуть километров на десять. А в 1917 г. в Бельгии британские войска в течение трех месяцев положили в неудачных атаках на небольшом участке фронта более 400 тысяч своих солдат.

 Иллюзии оставались даже и после Версаля - но теперь, накануне XXI века, они словно растворились в воздухе. Следующее тысячелетие мы встречаем без иллюзий и, пожалуй, даже без страха. Но не без опасений: какой такой подвох нам готовит история? Мы отягощены горьким опытом нашего века - ведь он позволил всего лишь трем поколениям увидеть едва ли не все мыслимые исторические сломы.

 Все последнее столетие человечество жило с ощущением катастрофы. Масштабы ее затенены всякими приятностями быта, достижениями науки и растущими доходами на душу населения, но суть от этого не меняется. Многие - и не только экологи - убеждены, что человечество в последние сто лет в слепой гордыне следовало по пути планомерного уничтожения мира, совершая массовые убийства и разрушая среду обитания.

 В этом чувстве нет ничего нового. Конец века всегда взывает о катастрофе. Каждый раз, как приходят девяностые годы, мир ждет самого худшего. Если не конца света, то уж всеобщего мора и войны. Мы - не исключение. Еще в 1892 г. обозреватель лондонского журнала <Спектейтор> писал: <Тот факт, что мы приближаемся к концу очередного столетия нашей эры, сильно влияет на народное воображение. Предполагается, что каким-то неясным образом нам станет лучше или хуже только из-за самого этого хронологического факта. Но еще больше мы были бы взволнованы не в конце девятнадцатого, а в конце двадцатого века. Даже сейчас мысль об Annus Mirabilis, Светлом Годе 2000, начинает поражать нас. Мы чувствуем, что если бы мы могли дожить до того времени и стать свидетелями этого события, нам явилось бы нечто грандиозное. Мы будто ожидаем, что нечто случится в Космосе, и мы прочтем эту великую дату, начертанную в небесах.>

 <Говорить сегодня о пороге, водоразделе, решающей эпохе, кардинальном моменте истории, последнем отсчете, критическом переходе, эволюционном скачке, о человечестве на распутье - наводить блеск на потускневший облик Апокалипсиса... Из-за головокружения, что охватывает нас в конце века, мы и помыслить не можем ни о чем ином, как о величественных и полных трансформациях,>4 - иронизирует Хиллел Шварц (Hillel Shwartz) в обстоятельном обзоре культурной ситуации <конца века> за последнюю тысячу лет..

Отвечая на вопрос, чем, собственно, так завораживают нас цифры с двумя (и даже тремя!) нулями, Шварц написал целую книгу. Варианты ответов - потому что мы приложили к истории линейку столетий. Потому что ощущаем себя жителями своего времени. Наконец, потому что это единственное, что нас еще объединяет - помимо первобытного, таящегося в глубине души страха перед силами Хаоса, которые в новогоднюю ночь обретают силу. Что уж говорить о ночах, разделяющих века или тысячелетия - вот тут-то Хаос себя проявит в полную меру...

 Сегодня мы шкурой чувствуем, что возможно все. Весь наш интерес к будущему сводится, в сущности, к вопросу - долго ли еще продолжится нынешняя довольно спокойная жизнь. Опыт Югославии показывает, что все может оборваться в один момент. История больше кажется не восхождением по пути бесконечного прогресса, но путем не то в пропасть, не то в <дурную бесконечность>. Философы все чаще говорят о конце истории, и в каком-то смысле они правы: история, как ее понимали в минувшие два тысячелетия, больше не существует. Ее прочная осмысленная ткань разорвалась здесь и сейчас, на наших глазах - и в этом, как ни парадоксально это звучит, историческое значение нашего столетия.

 "С двух концов XX век подорвал историю: сделав всю землю ее территорией, он лишил резона экспансию всемирного единства, а убийство из кровавого спутника этой экспансии превратил в абсурд, столь всеобще укорененный, что превозмочь его человеку дано (ежели вообще дано) лишь посредством нового безумия. ... Наш век до такой степени смешал и отождествил зло с абсолютом добра, что для устранения первого впору отказаться от второго...", -- пишет философ Михаил Гефтер.

 Ему вторит Збигнев Бжезинский: "Взаимодействие между ускорением нашей истории, нашей все возрастающей способностью формировать облик мира, нашими быстро растущими материальными запросами и нашей двойной моралью порождает беспрецедентно быстрые неконтролируемые перемены. Мы все мчимся в будущее, но формирует это будущее не наша воля, но сам шаг перемен".5

 По подсчетам Бжезинского,6 в результате преобладавшей в XX веке "политики организованного безумия", в войнах XX века было убито около 35 млн. молодых мужчин, в основном в возрасте 18 - 30 лет. "Это вызвало массовое биологическое истощение талантов, энергии и генетического потенциала в нескольких ведущих европейских странах", - отмечает американский политолог. К этому надо добавить около 65 миллионов погибших мирных жителей (только в японско-китайской войне 1930-х годов погибло около 15 млн. гражданских китайцев - в Европе об этом практически ничего неизвестно). Кроме войн, людей уничтожали и во имя политических доктрин. В гитлеровской Германии было уничтожено около 17 млн. человек, в сталинском СССР - не менее 25 млн. (не считая нескольких миллионов, погибших во время Гражданской войны), в маоистском Китае - около 30 млн., но не исключено, что много больше. Добавим к этому такие кровавые события, как геноцид армян в Турции и разделение Британской Индии на Индию и Пакистан, многочисленные "малые войны", жертвы которых исчислялись иногда сотнями тысяч, и получим итоговую цифру - около 175 миллионов человек. Заметьте, что в это число входят только люди, убитые в ходе боевых действий или в соответствии с политическими решениями, но не умершие от голода и болезней - кроме тех, что погибли в концлагерях. (Далее мы остановимся подробнее на долгосрочных последствиях этой бойни).

 Масштаб этих, безусловно, неточных цифр поражает. Хуже всего, что если они и нуждаются в поправках, то в сторону увеличения. И к ним нужно добавить еще более миллиона человек, погибших с тех пор, как Бжезинский написал свою книгу - жертвы конфликтов 1990-х годов (только в Руанде в 1994 г. было убито более 800 тысяч, в Сьерра-Леоне - около полумиллиона человек).

 Как после этого не жить в ожидании катастрофы? И нам их предлагают в неограниченном количестве. Из уже упомянутых <Семи сценариев будущего> - три катастрофических.

 Типичный пример очень страшного прогноза находим в книге Рональда Хиггинса "Седьмой враг" (Ronald Higgins, "The Seventh Enemy"), опубликованной в 1978 г. <Седьмой враг> - это инертность нашего мышления, нежелание смотреть в лицо опасности (остальные шесть - различные составляющие глобального кризиса цивилизации). Так вот, на ближайшие 25 лет (до начала XXI века) дипломат и социолог Хиггинс предрекал человечеству самые кошмарные перспективы:


1985 - взрыв атомной электростанции (правда, не в Чернобыле, а в Калифорнии);
1987 - великий неурожай в Европе, Южной Азии и Центральной Азии и последовавший за ним голод;
1987 - террор и военная диктатура в Индии...
А еще - террористы, взрывающие ядерные устройства в городах промышленно развитых стран (в том числе и в советских), локальные ядерные и безъядерные конфликты, безработица, беспорядки и голод в странах Севера, войны в Западной Европе и Северной Америке, ядерный конфликт между Севером и Югом при обострении отношений между Западом и Востоком... Последние из демократий идут к тоталитаризму, а весь мир - к тотальной ядерной войне всех против всех...

 Скажете, не сбылось? Конечно, не сбылось. Но разве не угадывается в этой картине нынешний <глобальный беспорядок>? Просто мы уже устали бояться и сделались равнодушными. Каждый день нам показывают телевизору войну, которая идет на нашей (а хотя бы и не на нашей) территории. Всем - кроме, может быть, участников боевых действий и их близких - наплевать. Каждый день показывают какую-нибудь катастрофу - наплевать. В Москве в октябре 1993 г. толпы людей пришли на Новый Арбат и Кутузовский проспект, чтобы <войнушку посмотреть>. Им даже не пришло в голову, что пули - настоящие. Осенью 1999 точно так же ходили смотреть на руины взорванных в Москве зданий, а спустя несколько дней - как саперы взрывают то, что от них осталось. <Какое настроение у людей, собравшихся посмотреть на взрыв?> - спросил ведущий теленовостей корреспондента. - <Настроение, пожалуй, приподнятое>, - несколько смешавшись, отвечал корреспондент... (Год спустя корреспондент газеты USA Today писал о пожаре Останкинской башни: Пока от пожара тянулось облако дыма, тысячи людей устремились к подножию башни, где царила обстановка карнавала. Люди пили пиво и смеялись, а некоторые танцевали... В самом деле, в тот день в воздухе было нечто расслабляюще-карнавальное - я это тоже заметил. В последние годы я стал понимать Нерона. Гибель мира - всегда грандиозный спектакль.)

 И в этом таится сегодня главная опасность. Это о ней Карл Ясперс писал: <Люди становятся равнодушными, но за этим равнодушием таится страх перед тем, куда идет человечество. Если думать о будущем, оно покажется неизбежным; мы отчетливо увидим свою гибель и гибель всего сущего.> Однако <содрогание перед страшным будущим, быть может, способно его предотвратить... Мы должны сохранить этот страх, который перейдет в активную борьбу с опасностью>.7

Примечания

1. Brzezinski Z. Out of Control, 1993, pp.3-4, 19.

2. Уэльс Г. Дж. Предсказания о судьбах, ожидающих человечество в XX столетии. СПб., 1903 г. В этом переводе почти столетней давности дух времени как-то заметнее.

3. См. Эрн В.Ф. Сочинения. М., 1991, с.216, 218.

4. Schwartz H. Century's End: a Cultural History of the fin de siécle from the 990-s through the 1990-s. N. Y., 1990, p.275.

5. Brzezinsky, Z. Out of control, 1993, p.xiv.

6. Brzezinski, Z. Out of control, 1993, pp.7-18.

7. Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991., с. 162.



На пороге

Насколько реальны угрозы? Если оставить в стороне ядерную войну, которая станет сознательным актом самоуничтожения (говорить о случайном ее возникновении не приходится, ибо в любом случае нажимать на кнопки, вводить коды и составлять компьютерные программы будут конкретные люди, отвечающие за свои поступки), главную опасность для человечества представляют так называемые глобальные проблемы. Список их почти не меняется вот уже три десятилетия (о некоторых из них подробный разговор впереди), но главными среди них представляются массовое уничтожение биологических видов в результате сведения лесов, распашки земли, химического загрязнения, возможные изменения климата и взрывной рост населения планеты.

 Первопричиной всех бед экологи видят как раз рост населения и связанный с этим неизбежный рост нагрузки на окружающую среду. Особую тревогу вызывает тот факт, что природа (в особенности биосфера), вопреки известному высказыванию, как раз предпочитает делать скачки, и в какой-то момент, когда нагрузка на биосферу достигнет некоего неизвестного нам порогового значения, вся система может внезапно перейти в новое состояние. Иными словами, произойдет экологическая катастрофа, способная погубить и человека, и множество других видов живых существ. Предотвратить ее можно, только остановив экономический рост, а потом и обратив его вспять, а избежать массовых жертв при этом возможно, лишь проделав такую же операцию с ростом населения. Кратко эту точку зрения в 1987 г. выразили Лестер Браун (в недавнем прошлом - директор Института наблюдений за миром []) и С.Поустел в статье <Пороги перемен>: <За короткое время человечество переступило много естественных порогов. Никто не знает, как это скажется на природных системах и, в конечном счете, на экономических и политических системах. Ученые пока мало что могут предвидеть; каждая система, выведенная из равновесия, становится непредсказуемой. Даже небольшие внешние воздействия могут оказаться достаточными, чтобы вызвать драматические перемены, так как стрессы, однажды возникнув, обладают свойством самоусиления>.1

 Между прочим, не исключено, что нынешняя <зацикленность> на экологии основывается не на стремлении <сохранить природу>, но связана с иррациональным стремлением вернуться в <золотой век>, к утраченной гармонии, ибо без этой гармонии нам неуютно и страшно. В глубине души мы сознаем, что природа прекрасно способна обойтись без нас - и уж тем более без созданной нами цивилизации. Мы подсознательно боимся, что природа (или Бог, если хотите) накажет нас за плохое поведение и истребит. Поэтому мы стараемся вести себя, по нашему разумению, хорошо. Беда в том, что нам не дано знать, насколько правильны наши поступки с этой высшей точки зрения. Возможно, мы своими выбросами углекислого газа (которые всячески стремимся снизить) просто выступаем в качестве одного из адаптационных элементов биосферы, позволяющих смягчить грядущий ледниковый период...

 Далеко не все согласны признать XX век прелюдией к окончательной катастрофе, в которой человечеству предстоит либо уничтожить себя, либо - если уцелеет - копошиться на развалинах технологического рая, конкурируя с крысами и тараканами. У сторонников более умеренной, <технократической> точки зрения несколько аргументов.

 Во-первых, не доказано, что такие процессы, как изменение климата или появление <озоновых дыр> как-то связаны с деятельностью человека (хотя человек несет прямую ответственность за сведение лесов, истребление отдельных видов и истощение почв).

 Во-вторых, доказано, что природа довольно успешно залечивает нанесенные ей раны. Атолл Бикини, где американцы проводили наземные термоядерные испытания, покрылся джунглями уже через несколько лет после их завершения. Но это были уже совсем другие джунгли, и главными животными в них были крысы... В тридцатикилометровой зоне вокруг Чернобыльской электростанции в брошенных деревнях живут <нелегалы> - и ничего, пасут коров, сажают овощи... Бесплодные отвалы горных выработок постепенно заселяют черви и многоножки, сорняки - а потом приходят и деревья. Живое умеет выживать.

 В-третьих, известно, что <принятые меры и огромные затраты на стабилизацию и сохранения окружающей среды не принесли желаемого результата; глобальные изменения продолжаются и темпы этих изменений нарастают>.2



<Зеленые>, конечно, скажут, что человечество не слишком старается - нужно больше средств вкладывать, вводить больше ограничений. Но не значит ли эта неудача, что мы просто переоцениваем свое влияние на природу - как позитивное, так и негативное?

 Вряд ли <зеленые> и сторонники технического прогресса придут в ближайшее время к согласию - слишком уж различны точки зрения. Если первые полагают разумным и нравственным сокращение населения и возврат к <равновесному> состоянию (то есть, примерно к такому потреблению ресурсов, которое существовало в середине XIX века, хотя и на новой технологической основе), то другие считают это опасным безумием. <Нет никакой возможности 'отменить' какие-то направления прогресса, не разрушая всей цивилизации в целом>, - считал академик Сахаров.3

 Поколебать эти позиции способно только время. Пока <технократы> выигрывают, так сказать, по очкам: ни одно из апокалиптических предсказаний до сих пор не исполнилось. <Зеленые>, правда, говорят, что человечество вняло предостережениям и взялось за ум, но что-то не верится. Обошлось, правда, без ядерной войны - но, пожалуй, и этот успех следует отнести на счет технократов - во время Карибского кризиса ядерное оружие проявило себя как фактор сдерживания. Теперь часто говорят, что Кеннеди и Хрущев проявили политическую мудрость, но на деле в тот момент возобладал примитивный здравый смысл поля боя: если вы оказались наедине с противником в одной комнате, и у каждого из вас лишь по одной гранате, благоразумнее сделать вид, что вы друг друга не заметили...

 В развивающихся странах до сих пор считают, что все призывы сохранить устойчивость биосферы - некая новая форма империализма, позволяющая западным государствам (или, в другой терминологии, странам <богатого Севера>) сдерживать их развитие. А как им еще расценивать слова Лестера Брауна о том, что <усилия по улучшению условий жизни людей начинают угрожать общему здоровью планеты>? Подобные замечания Индира Ганди в свое время парировала фразой: <Бедность и нужда - вот величайшие загрязнители!>

 Но, может быть, никакой катастрофы и нет. События, происходящие в мире, действительно носят катастрофический характер, но не исключено, что это лишь свидетельство переживаемой миром трансформации.

 Какова природа этой трансформации? Известный футуролог Элвин Тоффлер (Alwin Toffler) видит в современных событиях переход к <цивилизации Третьей волны>. Первой волной он считает возникновение аграрной цивилизации несколько тысяч лет назад, второй - индустриальную революцию, неразрывно связанную с появлением наций и национальных государств. Нынешняя революция, связанная прежде всего с информационными технологиями, займет несколько десятилетий и будет означать колоссальный скачок в научно-техническом развитии и огромные социально-политические преобразования, которые захватят весь мир. Она изменит всю систему ценностей, снизит роль национальных государств и даст человечеству возможность избежать экологической катастрофы. Точка зрения Тоффлера со временем утвердилась и сегодня как будто выглядит общепринятой, хотя есть и другие подходы.

 Американский исследователь Макс Зингер (Max Singer)4 называет эту трансформацию <переходом к человеческому миру (a passage to a human world)> [возможно, лучше было бы перевести это как "к более гуманному"], и, по его мнению, человечество сейчас где-то на полпути. Что значит <человеческий> мир? Это противоположность миру естественному, в котором человек выступает как часть природы. В отличие от мира естественного, человеческий мир - богатый мир, где люди располагают всеми благами, которые только может дать цивилизация. Но <богатый> не значит <лучший>. <Мы, люди, в полной мере продемонстрировали свою способность творить зло и несчастья>, - говорит Зингер.

 Еще сто лет назад в мире не было богатых обществ. Теперь в них живет более четверти населения планеты, и с каждым днем доля эта возрастает. Богатство и бедность - понятия относительные, и мы не знаем, что будет понимать под этими словами еще через сто лет, но Зингер полагает, что богатое общество - это такое общество, в котором подавляющее большинство людей может жить <по-человечески>. Как минимум - без голода и болезней, с возможностью получения образования и уверенностью в обеспеченной старости. Необходимое для этого богатство аккумулируется в ходе экономического развития и связанных с ним изменений в обществе, главное из которых заключается в том, что ценность человека все время возрастает, ибо вещей становится все больше и они оказываются все более доступны. <По мере того, как общество становится богатым и современным, количество людей и идей возрастает, но количество сельскохозяйственной и промышленной продукции увеличивается быстрее>, благодаря тому, что накопление богатства позволяет экономике быть более продуктивной, утверждает Зингер. (Многие экономисты и особенно экологи с ним не согласятся).

 Итак, разница между миром <до перехода> и миром <после перехода> заключается в том, что переход от бедного мира к богатому необратим, и жизнь людей после этого всегда будет иной. Проще говоря, в этом прекрасном будущем мире никогда не отключат горячую воду и электричество. В подобную утопию, конечно, верится с трудом, но у Зингера есть аргументы. Он полагает, что источником богатства являются идеи, но чем больше людей могут позволить себе не тратить энергию на преодоление каждодневных тягот <естественного мира>, тем больше идей смогут родится у них в головах. А вещи, по существу, вторичны - сначала должна быть идея.

 По мнению Зингера, переход к богатому миру начался около 1800 г. и завершится к концу XXII века. Те трудности, что мир переживает сейчас и те, что ему еще предстоит пережить - трудности роста. Остановка на этом пути стала бы катастрофой - это все равно что соскочить с поезда на полном ходу. Нынешние проблемы к концу переходного периода или будут решены, или разрешатся сами собой - во всяком случае, обитатели <человеческого мира> будут вспоминать о них так же, как путешественники вспоминают о приключениях в дороге. Однако не следует думать, что впереди нас ждет светлое будущее. Богатство не имеет никакого отношения к счастью, и богатые, как известно, тоже плачут...


Историческое время не совпадает с календарным. XIX век начался с Великой французской революции, а завершился в 1913 г., накануне Первой Мировой. XX век оказался коротким. Открывшись Первой мировой, он закончился уже в конце восьмидесятых, с началом информационной революции и крахом Советского Союза. Коротким или долгим окажется исторический XXI век? Некоторые полагают, что он станет началом нового этапа в истории цивилизации. Другие - ее концом. Сходятся в одном: если человечество не преодолеет наследие XX века, надеяться людям не на что. Неужели цивилизация и правда зашла в тупик?
Примечания

1. Будущее человечества. Обзор журналов. М., 1986.

2. Данилов-Данильян В.И., Горшков В.Г., Арский Ю.М., Лосев К.С.
Окру­жа­ющая среда между прошлым и будущим: мир и Россия. М., 1994, с. 17.

3. Сахаров А.Д. Тревога и надежда. М., 1991.

4. Singer M. Passage to a Human World. Indianapolis, 1987.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


База данных защищена авторским правом ©ekollog.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал