Xxi век: история не кончается. Часть первая. Будущее, которое никогда не наступит Пространство выбора



страница9/18
Дата02.05.2016
Размер3.26 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   18

Судьба безумных идей

Пришейте мне новые уши...


 Через полсотни лет не будет никаких этических проблем с пересадкой органов. Если у вас, не дай Бог, откажет печень, вам просто поставят новую. Звучит совершенно фантастично, но к такому результату могут привести работы, которые в девяностые годы развернулись во многих медицинских центрах мира. Фактически уже сейчас созданы заменители кожи, которые успешно используют в ожоговых центрах. Однако до настоящей кожи еще шагать и шагать. Тем не менее, можно с достаточной уверенностью сказать, что в течение ближайших пяти лет будет создана искусственная человеческая кожа, функционально полностью аналогичная настоящей, утверждает журнал.

 Пока ученые добились некоторых успехов в выращивании структурных тканей - кожи, костей и хрящей. Они относительно просты, и для них легко подобрать подходящий субстрат - иными словами, новую кожу или кость можно вырастить из неповрежденных участков соответствующих тканей пациента. Используются и биорастворимые полимерные материалы - именно на основе такого полимера удалось вырастить искусственную ушную раковину. Сначала был сделан полимерный каркас, который заселили клетками хрящевой ткани. После этого его пришили на место, и постепенно в него <проросли> кровеносные сосуды. Молекулы полимера постепенно замещались живыми клетками, и спустя несколько недель ухо выглядело совершенно естественно (если не считать того обстоятельства, что его выращивали на спине лабораторной мыши, которая при этом чувствовала себя не хуже своих сородичей). Полимерные материалы можно сформировать точно по размеру выращиваемой ткани, а кроме того, они позволяют точно контролировать все функции клеток, контактирующих с полимером, и распадаются с оптимальной скоростью.

 Но все надежды конструкторов тканей связаны с выращиванием внутренних органов. Это задача куда более сложная, поскольку в искусственном органе необходимо воспроизвести все его функции - то есть, огромное количество химических реакций. Первые работы в этом направлении развернулись на рубеже 1990-х. Тогда медикам удалось создать полимерную губку с внедренными в нее клетками печени, которая могла брать на себя некоторые функции больного органа, к сожалению, через несколько месяцев такой протез выходил из строя, хотя именно клетки печени обладают некоторой способностью к регенерации. Сегодня лишь оптимисты надеются, что к 2050 г. этот орган удастся выращивать. Пока искусственные <печенеподобные> ткани могут осуществлять лишь отдельные химические реакции, свойственные живому органу. В других направлениях ученые продвинулись несколько дальше. В Мичиганском университете на основе почечных клеток удалось вырастить органы, обладающие фильтрующей способностью почек, а эксперименты на животных показали, что можно выращивать участки кишечника и мочевой пузырь. В университете Торонто начат проект по выращиванию искусственного сердца. Возможно, весь орган удастся вырастить не раньше, чем через двадцать лет, но некоторые его части - такие, как сердечные клапаны или сосуды - появятся раньше.

 Пока трудно говорить, насколько полноценными будут искусственные органы. Уже ясно, что кожа и кости будут совсем как настоящие, но с печенью или легкими явно возникнут проблемы. С другой стороны, и необходимость их замены встречается реже. С трудом верится, что выращивание органов будет поставлено на поток, и люди, достигнув определенного возраста, станут менять состарившиеся органы на новые. Надо полагать, генная инженерия и нанотехнологии дадут нам возможность продлить молодость не столь болезненными способами, и людям не придется подвергаться ради этого тяжелым операциям по пересадке органов.

 Технология выращивания тканей может дать и совершенно поразительные побочные плоды. Например, произвести революцию в производстве мяса. Кусок мяса - это всего лишь мышечная ткань животного (в ней в некотором количестве присутствуют и другие ткани). Теоретически можно было бы выращивать мясо - то есть, животный белок - в инкубаторах... Возможно, эта задача сложнее, чем кажется на первый взгляд, или в обозримом будущем обойдется слишком дорого - но, как знать, вдруг решить ее помогут достижения генной инженерии.

 Одновременно ведутся работы над регенерацией тканей. Некоторые животные обладают удивительной способностью восстанавливать утраченные части тела. У тритонов, например, легко отрастают новые ноги, челюсти, хвосты и нервы. Исследования показали, что какие-то способности в этом отношении могли унаследовать с ранних этапов эволюции и млекопитающие. Недавно британским исследователям удалось выделить некоторые вещества, способствующие регенерации тканей - хотя еще далеко не все. Тем не менее, это позволило начать опыты с клетками человека.

 Совершенно очевидно, что успехи нанотехнологии, биотехнологии, микроэлектроники и робототехники породят колоссальные этические проблемы. Фактически они стирают грань между миром естественным и миром искусственным, между живым и неживым. Опыт человечества показывает, что однажды открытое если и забывается, то не навсегда. Сто лет - большой срок для одного человека, но ничтожный для цивилизации в целом.

 Мы не знаем, насколько жизнеспособны технические идеи, о которых говорится в этой главе. Возможно, часть из них <недостаточно безумна> или экономически нецелесообразна. Следующий век может изменить их до неузнаваемости или отбросить вовсе. Но можно предположить, что они переплетутся между собой. Плоды их будут поистине удивительны.

 Можно, например, вырастить дерево познания добра и зла. Представьте себе, что жидкостью, содержащей тысячи органических нанокомпьютеров - способных к передвижению и размножению вычислительных устройств, мощность каждого из которых намного превосходит современные ПК, -- полили плантацию генетически измененных деревьев. Нанокомпьютеры проникают в растения, размножаются, выращивают линии связи и сенсорные устройства, са-монастраиваются... Корни растений переплетаются и образуют сложную сеть. В роще возникает нечто вроде интеллекта, более того, благодаря сенсорным устройствам и накоплению новых нанокомпьютеров и блоков памяти в съедобных частях растений, она - посредством поедающих их животных оказывается способной <видеть> и <слышать> окружающий мир и реагировать на его воздействия. Рощу могут охранять разумные хищники, а сами растения смогут формировать, скажем, <живые грибы>, уничтожающие всех опасных пришельцев; тех же, кто пришел с миром, встречать благоуханными цветами. Из всех возможных источников в рощу стекается информация, и роща становится колоссальным банком данных и <супермозгом> по их обработке. Допустим, информация концентрируется в периодически созревающих плодах таких деревьев. Плоды одного из деревьев могут аккумулировать всевозможные этические теории. Когда вы съедаете такой плод, микроскопические компьютеры проникают вместе с питательными веществами в кровь и начинают путешествие в мозг. Они вступают во взаимодействие со структурами мозга, <встраиваются> в них - и вы знаете о добре и зле все, что было известно человечеству.

 Поля мыслящих цветов. Зрячие деревья, на которых растут вкусные плоды, содержащие либо колоссальный объем знаний, либо необходимое вам лекарство. Компьютеры, проникающие в мозг и расширяющие наше сознание. Сады, в которых выращивают мебель (первые опыты уже проводятся) или деревья, стволы которых разрастаются в дома. Скопления мыслящего планктона в океане, которые передают решение задачи непосредственно на спутник-супермозг, вращающийся на высокой орбите.

 Все это сегодня выглядит утопией, но отнюдь не невероятной. Такой же утопией показалось бы в 1899 г. телевидение или компакт-диск. Несомненно, что все эти технологии могут быть использованы во зло и вообще породить самые непредсказуемые последствия. <Живые машины> могут оказаться куда разумнее и самостоятельнее, нанокомпьютеры могут проникать в организм животных и сделать их куда более интеллектуальными... Но все это не останавливает тех, кто работает сегодня в самых передовых областях.

 <Я читаю о людях, которые создали атомную бомбу, потому что я в глубине души отождествляю себя с ними, -- сказал в одном из интервью Хьюго де Гейрис. - Они прекрасно знали, что делают и к чему это приведет, и я тоже опасаюсь того, к чему может привести моя работа. Днем моя работа мне нравится. Но я просыпаюсь по ночам в ужасе от того, что она может привести к гибели человечества>.

 Больше всего де Гейриса беспокоит не то, что разумные машины вдруг решат уничтожить людей, а что люди сами начнут разрушительную войну, стремясь положить конец дальнейшему развитию искусственного интеллекта. В этом случае, считает он, мы обречены: нельзя становиться на пути эволюции.

 Список технических новаций, которые определят облик грядущего века, достаточно велик, но в нем нет главного - идей и открытий, которые породит сам будущий век. Напомним, что в 1900 году большинство ученых искренне полагало, что величественное здание физики завершено, остались лишь последние штрихи. Альберт Эйнштейн, кажется, еще служил в патентном ведомстве. Попов и Маркони ставили какие-то странные опыты, а с радиоактивными материалами возились врачи и химики... Мы сегодня восхищаемся растущей производительностью компьютеров, предрекаем скорое создание искусственного интеллекта - но скорее всего, в этом мы ничуть не отличаемся от наших прадедов, восхищавшихся последними достижениями паровозостроения или новыми арифмометрами. Если технологии начала XXI века, безусловно, сохранят преемственность с технологиями века нынешнего, то о технологиях конца следующего столетия можно только гадать: сто лет назад никто не предполагал появления полупроводников и того, как они изменят наш мир. Точно так же сейчас мы вряд ли в состоянии предположить, на каких физических принципах будут основаны эти неизвестные технологии и для чего они могут быть предназначены. Но мы заранее готовы относится к ним с осторожностью...


Боги и демоны

Восстание кошмарных упростителей - тоже часть современного мира.



Григорий Померанц
Искусственные миры

Новые технологии всегда внушали людям страх. Иногда совершенно первобытный ужас. Охваченный таким ужасом человек творит странные мифы, силой воображения слегка приподнимая завесу, скрывающую будущее. По страницам дешевых журнальчиков начала XX века гуляют автомобили-убийцы, взбесившиеся аэропланы, почти одушевленные паровозы... Что уж говорить о телефонах, по которым звонят покойники, или о радио, которое не то должно принести в мир всеобщее счастье, не то стать средством тотального контроля над мыслями.

 Сегодня электронные средства массовой информации формируют общественное сознание, голоса умерших кумиров звучат по радио и в телепрограммах, и ничто не мешает запечатлеть на видео образ любимого дедушки, чтобы и праправнуки знали, каким он был... Вышедшие из-под контроля самолеты падают по несколько раз в год, а риск оказаться под колесами автомобиля жители больших городов вообще не принимают во внимание. Это - наш мир, и мы не видим ничего ужасного в нашем образе жизни. Неприятности случаются, но это неизбежная плата за маленькие радости и удобства жизни. В конце концов, наших пращуров ничуть не смущал риск погибнуть на охоте.

 Мы страшимся лишь того, к чему не успели привыкнуть. К примеру, компьютеров. То есть, конечно, мы знаем, что ничего ужасного в них нет - они стоят в любом офисе, основам компьютерной грамотности учат в школе... Но если вам под сорок, избавиться от психологического барьера нелегко. Сами-то вы к нему, может быть, и не подходите, но вот ваш ребенок проводит перед монитором долгие часы. А от него, говорят, излучение... И какие-то тупые эти компьютерные игрушки... А кто знает, что раскопает ребенок в компьютерных сетях?..

 Компьютеры, с мыслью о которых, пусть и не без труда, успело свыкнуться старшее поколение, -- эти солидные невидимые машины, установленные в научных центрах или в строгих государственных учреждениях, компьютеры, к которым с трепетом относились даже всесторонне подготовленные специалисты, - вдруг стали доступны всем без разбора. Школьникам и студентам, тупым обывателям, всяким злонамеренным типам, -- словом, дилетантам всех мастей.

 И тогда пришел страх. Потому что электронные <супермозги> - многочисленные <мультиваки> и <униваки> старых фантастических романов, вынашивающие в мрачных подземельях планы господства над миром, так и остались плодом воображения. А Интернет существует здесь и сейчас, и любой может получить к нему доступ даже бесплатно.

 В сущности, Интернет - всего лишь один из побочных эффектов компьютерной революции, который превратился в самостоятельный феномен. Сеть создавалась как средство обмена данными, но теперь она сочетает в себе черты банка данных, библиотеки, клуба, средства связи и массовой информации, торговой сети и шоу-бизнеса... Не исключено, что очень скоро люди смогут делать в Сети фактически все то же, что и в реальной жизни, с одним лишь отличием - они не будут присутствовать там во плоти. Впрочем, последнюю проблему отчасти могут решить технологии виртуальной реальности.

 Что такое Интернет, какова роль <Всемирной путины> в происходящих сегодня событиях и в будущем веке, пока еще не удается осмыслить. Хотя Сеть называют <Всемирной>, по существу, до сих пор она оставалась американским феноменом. Даже если к 2005 году число пользователей Интернета достигнет миллиарда человек, все равно большая часть жителей планеты останется в стороне. У трех четвертей населения мира даже телефона нет, не то что модема или компьютера. Говорить о глобальности Интернета несколько преждевременно еще и потому, что 90 процентов сайтов сегодня - американские. Учитывая, что сеть развивается неравномерно, можно предположить, что такое положение сохранится еще на 10 - 15 лет, и лишь после этого другие страны начнут постепенно догонять США.

 Последствия могут оказаться достаточно неожиданными, и некоторые начинают сказываться уже сегодня. Прежде всего, Всемирная паутина разделила человечество на три неравные части - тех, кто уже в сети, тех, кто в перспективе подключится к ней, и тех, до кого Интернет никогда не дойдет. Последнее может показаться слишком пессимистическим заключением, но увы, половина человечества до сих пор не может позволить себе никаких технических игрушек, кроме жизненно необходимых или самых дешевых. (Вспомним, что наручные часы широко распространились по свету лишь после 1990 года.) Сеть разделяет не только разные страны, но и граждан одной страны, причем в странах, где <уровень интернетизации> выше, чем в России или в странах Третьего мира, это уже начинает самым непосредственным образом влиять на общественную жизнь, способствуя расслоению общества. Те, кто уже в Сети, получают колоссальное преимущество, ибо могут накапливать знания и обмениваться информацией с колоссальной скоростью. Они могут использовать все преимущества Интернет-экономики и делать огромные деньги буквально из ничего. Они могут высказывать свое мнение по любым вопросам, направляя свои послания известным политикам и ученым. Активные пользователи Интернета уже ощущают себя бесплотными гражданами постмодернистского <киберсообщества>, и процессы, происходящие в этом сообществе для них иногда важнее, чем то, что происходит в их собственной стране. Проще говоря, они переселяются в киберпространство, в свою <всемирную деревню>. Если власти не пытаются жестко контролировать Сеть и не мешают зарабатывать с ее помощью деньги, а электричество подается бесперебойно, обитатель Сети может почти не обращать внимания на события за стенами своего дома. Эти люди могут позволить себе жить, где им нравится, и делать там то, что им хочется. Все свое они носят с собой - был бы компьютер, электричество и телефонная связь. Такой стиль жизни раздражает соседей и бюрократию, ибо те плохо понимают, чем живут граждане киберпространства и каким образом зарабатывают себе на хлеб.

 Вместе с тем, будущее информационное сообщество может оказаться крайне нестабильным. Александр Неклесса называет его реальностью <организованного хаоса>, ибо в этой транснациональной среде возможно все и ничего. Иными словами, интернет-экономика так же реальна, как и интернет-любовь - можно зайти сколь угодно далеко, но в последний момент сказать <я больше не играю>. Общее между ними заключается в том, что в обоих случаях используются вполне реальные ресурсы: в первом - реальная экономика, во втором - живые чувства...

 Природа страха перед информационными технологиями сложна. Прежде всего, в глубине души мы боимся свободного доступа к информации, свободного общения людей друг с другом. Такие опасения не новы - еще сто с лишним лет назад некоторые уважаемые мыслители (тот же К. П. Победоносцев) всерьез полагали за благо оградить народ от всеобщей грамотности или общедоступных библиотек. Еще прежде такие же страхи вызывало книгопечатание, а уж в составлении списков запрещенных книг за последние две с половиной тысячи лет поднаторело настолько, что до сих пор никак не может остановиться... Добавьте к этому старинное правило - с чужими не разговаривать без разрешения старших (начальства, партийного руководства и т. д.) - и весь синдром страха перед Всемирной паутиной как на ладони. Компьютерные сети действительно опасны, поскольку подрывают устои общества. Возможно, этот тезис вызовет раздражение поборников демократии и свободы доступа к информации - но лишь в том случае, если они подсознательно считают, что подрывать устои общества, в том числе и демократического, все же нехорошо.

 Что же именно подрывает Интернет? Прежде всего, монополию на распространение идей и знаний. Главный вопрос, который заставляет вздрагивать и пользователей, и правительства - кто контролирует Сеть? Где находится все то, что в ней есть? На первый взгляд кажется, что нигде, но ведь где-то существуют реальные <физические> серверы, жесткие диски, на которых содержится та или иная информация. И это <где-то> может быть совсем не там, где вы ожидаете. Одна из крупнейших баз данных по французской литературе находится вовсе не во Франции, а на сервере Чикагского университета. Если эти данные пропадут - допустим, сервер сгорит во время пожара - они станут недоступны, Франция не может сделать ровным счетом ничего. Получается, что, с одной стороны, информация сегодня доступна всем, с другой - чрезвычайно уязвима. В принципе, уязвимость - одна из характерных особенностей информационного общества. Можно сказать, что так мы расплачиваемся за свободный доступ к знаниям и информации. Сегодня необходимый нам сайт существует, а завтра мы не можем его найти - всякий, кто работал с Интернетом, помнит возникающее при этом чувство досады. Наконец, если мы находим сайт, вовсе не обязательно, что завтра мы найдем на нем ту же информацию, что и сегодня. Это называется <обновление>. Почему-то часто оно происходит за счет <устаревшей> или <менее ценной> информации, причем она стирается иной раз вовсе не из не из-за недостатка свободного места. Кому-то накладно стало оплачивать дополнительные мегабайты. Кто-то искренне считает, что хранить сведения пятилетней давности не обязательно. Многие ли хранят всю электронную почту? До поры - может быть, а потом лучше очистить почтовый ящик от всякого хлама. Есть и чисто физические причины. Лист бумаги хранится в не самых благоприятных условиях не менее ста лет, а вот на что будут годны нынешние дискеты через 10 лет, не знает никто. Какое-то время они еще будут совместимы с новым оборудованием, но потом содержащуюся на них информацию неизбежно придется копировать. Многие ли захотят с этим возиться?

 Избыток информации создает иллюзию ее необязательности и постоянной доступности. Модно говорить, что <в Интернете все есть>. Однако любой сколько-нибудь серьезный человек с легкостью назовет, например, десяток книг, которых нет в Сети, и которые вряд ли там когда-нибудь появятся - в лучшем случае удастся обнаружить сведения о них.

 Интернет меняет и саму природу нашего знания. <Знание перестало быть тем, чем мы владеем, оно стало тем, что мы посещаем>, -- пишет профессор Монреальского университета Мишель Персанс. Фактически мы не узнаем, но скользим по поверхности, знакомимся, прикасаемся. Знание и культурная память существуют в Сети во фрагментарной и разрозненной форме - и это может оказать такое же грандиозное воздействие на всю мировую культуру, как переход от бесписьменной культуры к письменной. Несколько тысяч лет назад это раскрепостило мысль, освободив интеллектуалов от необходимости помнить все (это относилось не только к эпическим сказаниям и священным гимнам, но и к законам или математике.). Любопытно, что поначалу, видимо, люди решались записывать лишь вещи, по их мнению, незначительные - ученические упражнения, текущие расчеты, деловые записки, -- все по-настоящему важное, очевидно, полагалось держать в памяти.

 Еще одна угроза, которую видят в информационных технологиях - это появление виртуальной реальности и быстрое распространение виртуальных миров. Причина страхов все та же: разве можно позволить каждому вступать в виртуальные миры или, не дай Бог, творить их по своему усмотрению? Но ведь и в этом пристальный взгляд не увидит ничего нового. Создание виртуального мира (а говоря о киберпространстве, и погружение в него) есть акт творчества. Разве можно позволить творить каждому? Особенно в том случае, когда инструмент, которым пользуется творец, меняет реальный мир.

 Проще говоря, за страхами перед киберпространством и доступностью компьютерных технологий стоит старая как мир формула: как можно позволить всяким невеждам читать и писать, что им угодно?

 На уровне технологии преодолеть это опасение невозможно. Оно разрешимо лишь политически или психологически: так Гутенберг, напечатав Библию, по сути санкционировал книгопечатание. А уж потом массовые тиражи превратили книгу в совершенно обычный предмет, доступный каждому.

 С киберпространством все обстоит сложнее. Прежде всего, это не предмет. Если уж на то пошло, это - порождение предмета (или предметов) - компьютера, телекоммуникационных сетей. Если воспользоваться предыдущей аналогией, это содержание, которое мы прочитываем в книге - в той мере, в какой мы ее поняли. <Преступление и наказание> можно прочесть как философский или как социальный роман или как несколько затянутый триллер. Погружаясь в виртуальную реальность, мы свободны в ее интерпретации - так же, как мы свободны в интерпретации реального мира. Второе соображение состоит в том, что сегодня нет той Библии, которая могла бы стать оправданием новой технологии.

 Точного определения понятия <виртуальная реальность> не существует. Философы, специалисты по компьютерным технологиям, психологи и теологи вкладывают в это понятие совершенно разные смыслы. Термин был введен в обращение в 1984 г. американским ученым Джароном Лэнье (иногда пишут <Леньер>). Впрочем, еще в конце 1960-х говорили об <искусственной реальности>, подразумевая под этим некую модель мира, которую человек воспринимает как реальность. Дальними ее предками были авиатренажеры, разработанные еще на заре электронной эры. С тех пор технология создания виртуальной реальности шла по пути совершенствования восприятия. Разработчики стремились не столько имитировать реальный мир, сколько достоверность ощущений человека, погруженного в ту или иную модель. Продвинуться в этом направлении удалось очень далеко - когда-то поражавшие воображение спецэффекты из фильма <Газонокосильщик> сегодня вызывают улыбку. До сих пор виртуальные миры были слишком просты по сравнению с реальным миром, но уже через 10 лет симуляцию невозможно будет отличить от реальности. Для этого нужны просто более мощные компьютеры.

 Вероятно, к 2005 году любой домашний компьютер сможет генерировать виртуальные миры, не менее достоверные, чем те, которые мы видим сегодня, когда смотрим в <большом кино> кадры, созданные с помощью компьютерных технологий. Но сейчас, чтобы достоверно передать движение волос или ткани, для каждого кадра требуется два-три часа расчетов (а в каждой секунде фильма - 24 кадра). А к 2010 г. компьютер сможет создать и показать нам виртуальный мир с такой достоверностью, что мы не сможем отличить его от реальности. Если эта технология окажется достаточно дешева, настанет эпоха виртуальных актеров и телезвезд. К традиционному кино добавятся интерактивные фильмы, в котором зритель-участник будет взаимодействовать с виртуальными и полу-виртуальными (такими же, как он сам) персонажами. Впрочем, чтобы виртуальная реальность стала по-настоящему достоверной, аниматорам предстоит научиться моделировать человеческое лицо. Пока все попытки оказались безуспешными. Один из пионеров компьютерной графики Эд Кэтмулл считает, что мы генетически запрограммированы на узнавание реального человеческого лица. Даже если нарисовать идеальное лицо, нам будет казаться, что в нем что-то не так.

 Для чего человеку погружаться в виртуальный мир? Как ни странно, для того, чтобы существовать там и делать то, что невозможно в реальном мире. На практике это означает, что ребенок-инвалид, не способный передвигаться самостоятельно, в виртуальном мире может перемещаться даже свободнее, чем в реальном мире. А это даст ему возможность полноценно развиваться психически. В свою очередь, здоровый человек способен испытать в виртуальном мире нечто такое, что он никогда не сможет пережить в реальности.

 Многие опасаются, что человечеству придется заплатить слишком высокую цену, когда создание <искусственных миров> станет массовым. Очевидно, это произойдет в ближайшие пять-десять лет. Опасные эффекты, которые разбудит этот процесс, обществом сегодня еще до конца не осознаются. Один из них заключается в том, что <виртуальное пространство, открывая необъятный простор для самореализации и произвола индивида, впитывая в себя разнообразные субъективные откровения, одновременно формализует окружающий внешний мир, превращает его в огромную абстракцию>. Психологи, между тем, уже встревожены. С их точки зрения, цели, которые преследуют технологии виртуальной реальности, - погружение с какой-либо практической целью в <иной мир>, -- преследовались еще в глубокой древности. Их позволяли достичь особые методики психотренинга, часто в сочетании галлюциногенных наркотиков. Однако погружение в компьютерную виртуальную реальность не предполагает предварительной специальной психологической подготовки пользователя (и, увы, не исключает наркотиков). Да и сам компьютер пока не умеет подстраиваться под индивидуальность пользователя. Поэтому пребывание в виртуальном мире способно вызывать у некоторых людей спонтанный транс. Замечен <эффект потери времени> - человек провел за компьютером несколько часов, но ему кажется, что прошло не более получаса. Иногда появляются галлюцинации или непреодолимая тяга вновь погрузиться в виртуальный мир... Но не испытываем ли мы нечто подобное, читая захватывающую книгу?

 На одной из конференций, посвященной виртуальной реальности, ученые отмечали, что дьявольская особенность виртуальной реальности состоит в том, что в ней реально работают обратные связи от нереальных, существующих лишь в математическом пространстве компьютера мнимых объектов. В результате сознание, погружаясь в ситуацию, порождаемую виртуальной реальностью, вынужденно вводится в состояние тотального галлюцинаторного процесса. Возможно, вреда от этого никакого... Но это радикальным образом изменит всю культурную ситуацию. Трудно предположить, каким станет общество, часть членов которого постоянно находится в трансе, и при этом осуществляет какую-то реальную деятельность: ведь значительная часть экономических операций может происходить в Сети, в виртуальном пространстве, и облик этого пространства можно сделать любым, в зависимости от воображения, технических возможностей и чувства юмора. Виртуальное заседание совета директоров компании может проходить в руинах старинного замка, а свою точку зрения придется утверждать мечом, хотя реальные его участники могут быть где угодно - кто-то в своем доме, кто-то в самолете...

 Мы столкнулись с новым измерением, где человек еще не бывал. Человечеству придется научиться жить в разных реальностях. Теперь, по словам заведующего лабораторией философии техники Института философии РАН Вадима Розина, <мы начинаем понимать, что большой разницы между реальностями нет>.


Боги и демоны

Выжить на краю бездны

 Страх перед новым технологическим <машинным> миром связан еще и с его непостижимостью. Во второй половине XX века значительная часть талантливых, мыслящих и знающих людей оказалась в совершенно невероятной в прежние эпохи ситуации - они перестали понимать, как работают вещи, которыми они ежедневно пользуются. Они не знают, как их изготовить и как починить, если они сломались. Нет, конечно, каждый может сам научиться ремонтировать автомобиль или телевизор. Но ремонт все чаще сводится к замене вышедшей из строя детали новой, которую привозят со склада или покупают в магазине. К тому же, работоспособность этих вещей зависит от постоянного притока энергии или поставок горючего, на что повлиять никак невозможно.

 Люди начинают опасаться вещей, потому что в глубине души бояться остаться беспомощными. Тысячу лет назад затерянный в сердце Русской равнины крестьянин, живший, может быть, в окружении враждебных племен, чувствовал себя вполне уверенно. Он знал, как вырастить хлеб и откормить скот, он знал, как выследить зверя в лесу, как сделать из его шкуры полушубок или шапку, он знал, где растут целебные травы, он умел владеть оружием, и если не мог выковать себе оружие сам, шел к кузнецу, который жил неподалеку. Безусловно, были секреты мастерства, но они были доступны каждому, кто хотел ими овладеть - в отличие от современных технологий, которые приносят плоды лишь в результате сложно организованных согласованных усилий множества людей, которые могут и ничего не знать друг о друге. Эта безымянная взаимозависимость отнюдь не порождает чувства ответственности - чиновники от энергетики спокойно без предупреждения отключают электричество, не думая о последствиях, а шахтеры блокируют железную дорогу, по которой составы с углем идут на электростанцию, - но вызывает беспокойство и постоянное чувство неуверенности. Любой крупный сбой кажется провозвестием конца света.

 Если XXI век избежит глобальных катастроф, это ощущение в развитых странах мира будет только усиливаться. Современная цивилизация уже сегодня кажется нам ненадежной, и все растущее количество мрачных прогнозов связано не только с эффектом рубежа тысячелетий, но и с ощущением зыбкости нашей машинной и механистичной цивилизации и неизбежности ее краха. Именно это чувство лежало в основе контркультуры и <альтернативных стилей жизни>, расцвет которых пришелся на шестидесятые годы XX века. Они и по сей день имеют массу приверженцев, немалая часть которых именует себя антиглобалистами.

 Центральное положение контркультуры восходит к утопической традиции. Смысл его в том, что истинная природа человека искажена общественными установлениями, и необходимо вернуться к истокам, к <естественному> человеку, который по природе своей добр, честен, терпелив и чувствителен. Этот <естественный> человек должен вернуться к первоосновам бытия и жить простой <естественной> жизнью, отказавшись от разрушающих душу благ цивилизации, подчинивших людей бюрократической и безликой государственной машине. И если XIX век пел гимны машине и человеку как части общественной сверхмашины, ее идеальному винтику, то конец XX века отверг саму идею мира-машины. (Парадоксально, но это случилось тогда, когда частью повседневной жизни стали совершенно удивительные машины, в XIX веке просто немыслимые). Мир-машина обречен на гибель, ибо механизм, сколь бы совершенным он ни был, рано или поздно не может не сломаться.

 Беннет Бергер, долгие годы изучавший жизнь сельской коммуны хиппи в Калифорнии, рассказывает о том, как формируется <идеология выживания>1. Слова <Мы выжили!> (We survived!) произносятся с ликующей гордостью , идет ли речь о суровой зиме, засухе или любовном треугольнике. Исключительно ценится любое умение - земледельческие навыки, владение ремеслом или поварским искусством - словом, все, что помогает <выжить> и утверждает в коммунаре чувство независимости от покинутого общества. Почему общество вообще необходимо покинуть? Потому что цивилизация уверенно идет к гибели.

 Контркультура, отмечает Бергер, - это культура Апокалипсиса. Конец света - излюбленная тема бесед в коммуне. В любом тексте там прежде всего вычитываются прежде всего <дурные вести>: кризисы, революции, стихийные бедствия, атомные взрывы, самоубийства. Бергер писал это четверть века назад, в середине семидесятых. С тех пор многие элементы "контркультуры" вошли в культуру массовую. Сегодняшние СМИ питают прямо-таки болезненное пристрастие к плохим новостям - потому что люди жить без них не могут...

 Хорошие новости не удерживаются в сознании и не меняют его критического настроя. Глубокий пессимизм по отношению к судьбе цивилизации сочетается у коммунаров оптимистическим предчувствием судьбы их общины. В каком-то смысле они даже заинтересованы в гибели цивилизации: тогда их деревенская стойкость, их мудрость, их умение выживать и не сдаваться обретут смысл. Отказавшись от технологии и комфорта, они искусственно поставили себя в условия, когда все дается тяжким трудом, личным усилием. Этот путь не кажется им абсурдным только потому, что его озаряет видение вселенской катастрофы, и только поэтому он становится путем спасения. Одновременно, пока цивилизация не пала, это дает им и утраченное чувство уверенности, возможность ощутить себя <настоящими людьми>.

 У альтернативных стилей жизни давняя традиция. В XVIII и XIX веке они получили чрезвычайно широкое распространение в Северной Америке и, надо сказать, не так уж отличались от тех, что потом предлагали хиппи. Так, коммуна <Онеида>, основанная в 1848 г., продержалась более 30 лет и потом, как это ни удивительно, была преобразована в акционерную компанию. Получила она известность благодаря экзотическим формам интимных отношений, групповому браку и попыткам контроля над генетическим отбором. Напротив, для коммун <шейкеров>, первая из которых появилась в 1776 г., характерны коммунизм, половое воздержание, строгая дисциплина и порядок в сочетании с мистицизмом. Две коммуны шейкеров продолжали существовать еще в 1980 году.

 Кто только не организовывал коммуны - христиане, разуверившиеся в официальной церкви, самозваные пророки, улучшатели человеческой породы, приверженцы эзотерических учений, борцы за свободу, сексуальные революционеры и просто циничные хозяйчики, желавшие попользоваться дармовым трудом наивных людей. Во многих коммунах эти черты смешивались самым причудливым образом, но главное всегда оставалось - коммунары стремились уйти от общества и современной цивилизации, чтобы жить простой <правильной> жизнью. (Это отличает коммуны, в том числе и религиозные, даже от самых радикальных сект, приверженцы которых не отказываются от жизни в обществе).

 Новый расцвет коммун пришелся на шестидесятые и семидесятые годы. Они вошли в моду во всех промышленно развитых странах, за исключением, может быть, Японии. О количестве их трудно судить - только в Австралии в семидесятые годы одновременно существовало около 600 альтернативных коммун. В Соединенных Штатах число их исчислялось едва ли не тысячами. Основателями их становились странствующие йоги, поэты-хиппи, процветающие художники, покровители искусств, рабочие и теологи. В большинстве случаев эти люди ничего не знали о своих предтечах и не преследовали каких-то четко сформулированных целей. Им просто хотелось убежать подальше от этого мира - не случайно большинство коммун возникало в горных малонаселенных районах, где, как предполагали многие провозвестники гибели цивилизации (или конца света, если хотите) <избранные> - то есть, коммунары - выживут и обретут свободу, счастье и возможность строить новый мир по-своему.

 Беглецы от цивилизации убеждены в правильности своего выбора. Разве мир не стоит до сих пор на пороге ядерной войны? Как бы ни складывались международные отношения, но мы до сих пор способны несколько раз уничтожить все живое на Земле, и ракеты всегда готовы к пуску. Разве не убивает природу экологический кризис, все признаки которого видны невооруженным глазом? И при этом у отдельного человека все меньше и меньше возможностей повлиять не то что на судьбу планеты - даже над своей собственной судьбой он почти не властен. А когда мир рухнет, что останется?

 Предчувствие конца, ощущение духовной и материальной хрупкости современной цивилизации не дает покоя многим. Один из провозвестников постиндустриального века Роберто Вакка писал в 1973 г. в книге <Пришествие темного века>: <Настало время всерьез подумать об устройстве независимых <рабочих модулей>, которые сохраняли бы знания и технологии цивилизации, с тем чтобы знание пережило грядущую эру тьмы и дало бы начало новой эпохе>.

 С легкой руки калифорнийских хиппи идеи альтернативного образа жизни распространились и дали многообразные плоды. И вот уже один из московских учителей говорит в 1999 году: <Детей надо уводить в леса, потому что они все равно будут там жить. Мы ведь в любом случае больше спокойно не проживем. Я учу детей либо игнорировать общество, либо уметь подчинять себе мелкие коллективы. Учу воровать - идеи, например. Учу, что проще всего рассыпаются сложные структуры... Государства умеют рассыпаться в песок за один день. И оставляют после себя самые простые и самые крепкие структуры - землячество, преступную группировку, семью, племя...>2

 Стремление к выживанию в сочетании с подготовкой к концу света наложило отпечаток на все альтернативное движение на Западе. Парадоксально, но стремление к новым постиндустриальным ценностям, к созданию альтернативных способов жизни привели к возрождению старых и, увы, не слишком безопасных идей, которые заставили насторожиться даже радикалов. Крупнейший теоретик экоанархизма Мюррей Букчин пишет, что в среде "зеленых" формируется мифический образ <человечества>, которое угрожает выживанию всего живого мира. <Человечество по иронии судьбы оказалось поругано самими людьми - как проклятая форма жизни, которая только разрушает мир и угрожает его целостности.>3

 Немецкий исследователь Х. Глязер пишет, что выход из общества может способствовать полному отрицанию прогресса, достигнутого индустриальным обществом. Простая жизнь способствует <образованию иерархических патриархальных структур... На границе движения <зеленых> страх перед радиацией сливается с раздражением, вызываемым нашествием иностранцев, стремление к сохранению чистоты природы сочетается со стремление к сохранению чистоты немецкого народа...>

 В самом деле, стремление укрыться от мира в небольших самодостаточных общинах, где все были бы равны и ограничивались бы минимумом, где духовные ценности заняли бы место ценностей потребительского общества, может привести (и, если коммуна существует достаточно долго, как правило, приводит) к обычному для таких утопических коммун исходу - появлению авторитарного лидера, нетерпимость к чужакам и иному мнению и, наконец, к индивидуальной свободе. Это более чем вероятно, потому что человек, входящий в такую общину, каким бы он ни был мягким, терпеливым, чувствительным, искренним, спокойным (все это качества, развитию которых, как полагают, способствует альтернативное движение), начисто лишается способности критически воспринимать действительность, особенно в том случае, если не вступает в них сознательно, а растет там с самого детства. <Какой выбор могут сделать люди, рожденные и выращенные в искусственных условиях общинной жизни, тенденциозно воспитанные и представления не имеющие о той, другой жизни, которую теоретически они могут выбрать?> - писал в начале XIX века один из критиков шейкеров.

 Альтернативные идеи, в соответствии с которым общество должно состоять из небольших полузамкнутых и автономных общин, по-прежнему остаются притягательными для интеллектуалов - как у нас, так и в других странах мира. Трудно сказать, почему это происходит. Может быть, горожанам просто нравятся пасторальные утопии. Маленькие чистые домики среди садов и лугов, каждый волен делать, что хочет, но вместе с тем, поступая так, он добывает себе пропитание и работает и на общее благо, никаких коптящих заводов и автомобилей, никакой суеты... Словом, никаких <напрягов>, никакого стресса... <Человек будет менять виды деятельности - работа в городе и в деревне, смена каждодневных занятий. Сады и живые изгороди послужат нишами для диких животных... Будет использована солнечная и ветровая энергия, а отходы будут собираться, превращаться в компост и повторно использоваться. В производстве продукции главным станет качество, а не количество: дома, мебель, посуда, одежда будут делаться на годы, возможно, на поколения...> <Общество будет состоять из рассеянных общин без определенного центра. Освобожденные от угнетающей рутины, от мешающего угнетения и неуверенности, от груза спешки и ложных потребностей, от оков авторитета и иррационального нажима, люди наконец впервые в истории смогут осознать свои возможности как члены общества и часть природы>. Эта безмятежная утопия в изображении Букчина как-то странно напоминает свободный труд наших месяцами сидящих без зарплаты трудящихся на своих садовых участках. Вроде бы мило, но представьте себе, что, кроме этих участков, больше ничего в мире нет...

 Иное дело - интеллектуалы, рассуждающие о подчинении человека интересам Природы, необходимости следовать ее законам, создании культа Жизни... Возможно, им просто нравится заглядывать в бездну. Одна из рискованных и популярных теорий, которые могут оказать непосредственное влияние на социальную историю будущего века, - это идея подчинения общества экологическому императиву, переключения всей деятельности человечества на спасение биосферы.
Примечания
1. Berger B.M. The survival of a counterculture: Ideological work and everyday life among rural communards. Berkeley, 1981.
2."Известия", 21.09.99.
3.Букчин М. Реконструкция общества. Ниж. Новгород, 1996, с.22



1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   18


База данных защищена авторским правом ©ekollog.ru 2017
обратиться к администрации

войти | регистрация
    Главная страница


загрузить материал